Был Авраам в пустыне темной ночью
Лежу во тьме, сраженный злою силой.
Светильники горели, непонятный
К оракулу и капищу Сиваха
Аленушка в лесу жила,
На песок у моря синего
В вечерний час, над степью мирной,
– А вот это моя Антигона, моя добрая путеводительница, хотя я и не слеп, как Эдип, и особенно на хорошеньких женщин. Познакомьтесь, молодые люди.
Вскинешь кверху тяжелую, как лом, одностволку и с маху выстрелишь. Багровое пламя с оглушительным треском блеснет к небу, ослепит на миг и погасит звезды, а бодрое эхо кольцом грянет и раскатится по горизонту, далеко-далеко замирая в чистом и чутком воздухе.
Туманный серп, неясный полумрак,
Ключ гремит на дне теснины,
– Как? – медленно выговорил первый, выкатывая глаза и нагибаясь. – Как? Так это ты, негодяй, сидел там?
На озере, внизу, стоял посад.
...И долго, долго шли мы плоскогорьем,
Гулкий шум в лесу нагоняет сон –
И допотопной лилией краснеет.
Балагула убегает и трясет меня.
На последних словах она тихо, но твердо повысила голос, произнесла их убежденно: попрешь льва и дракона. Потом помолчала и, медленно вздохнув, сказала так, точно разговаривала с кем-то:
Хаду – слепец, он жалок. Мрак глубокий
По лесам бежала божья мать,
