Бесы - Часть вторая. Глава шестая. Петр Степанович в хлопотах - 6

– Хоть несколько дней; и день один дорог.

– Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне все равно.

– Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию, будете в моем... ну, одним словом, в моем распоряжении, то есть на один только этот случай, разумеется, а во всех других вы, конечно, свободны, – почти с любезностию прибавил Петр Степанович.

– Я не обязался, а согласился, потому что мне все равно.

– И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше самолюбие, но...

– Тут не самолюбие.

– Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало быть, вы брали деньги.

– Совсем нет, – вспыхнул Кириллов, – деньги не с тем. За это не берут.

– Берут иногда.

– Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам сто двадцать талеров, вам в руки... и они туда отосланы, если только вы не задержали у себя.

– Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех же мыслях, как прежде.

– В тех самых. Когда вы придете и скажете "пора", я все исполню. Что, очень скоро?

– Не так много дней... Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же ночь.

– Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?

– И кое-что еще.

– Я не все возьму на себя.

– Чего же не возьмете? – всполохнулся опять Петр Степанович.

– Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.

Петр Степанович скрепился и переменил разговор.

– Я о другом, – предупредил он, – будете вы сегодня вечером у наших? Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.

– Не хочу.

– Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом... У вас лицо... ну, одним словом, у вас лицо фатальное.

– Вы находите? – рассмеялся Кириллов. – Хорошо, приду; только не для лица. Когда?

– О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только, знаете, не забудьте захватить с собою бумагу и карандаш.

– Это зачем?

– Ведь вам все равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете сидеть, ни с кем не говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь.

– Какой вздор, зачем?

– Ну коли вам все равно; ведь вы все говорите, что вам все равно.

– Нет, зачем?

– А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что, может быть, посетит ревизор; и они будут думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то еще больше удивятся.

– Фокусы. Никакого ревизора у вас нет в Москве.

– Ну пусть нет, черт его и дери, вам-то какое дело и чем это вас затруднит? Сами же член Общества.

– Скажите им, что я ревизор; я буду сидеть и молчать, а бумагу и карандаш не хочу.

– Да почему?

– Не хочу.

Петр Степанович разозлился, даже позеленел, но опять скрепил себя, встал и взял шляпу.

– Этот у вас? – произнес он вдруг вполголоса.

– У меня.

– Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь. Он только ночует. Старуха в больнице, сноха померла; я два дня один. Я ему показал место в заборе, где доска вынимается; он пролезет, никто не видит.

– Я его скоро возьму.

– Он говорит, что у него много мест ночевать.

– Он врет, его ищут, а здесь пока незаметно. Разве вы с ним пускаетесь в разговоры?