Бесы - Часть вторая. Глава десятая. Флибустьеры. Роковое утро - 2

Лембке вдруг вошел быстрыми шагами, в сопровождении полицеймейстера, рассеянно поглядел на нас и, не обратив внимания, прошел было направо в кабинет, но Степан Трофимович стал пред ним и заслонил дорогу. Высокая, совсем непохожая на других фигура Степана Трофимовича произвела впечатление; Лембке остановился.

– Кто это? – пробормотал он в недоумении, как бы с вопросом к полицеймейстеру, нимало, впрочем, не повернув к нему головы и все продолжая осматривать Степана Трофимовича.

– Отставной коллежский асессор Степан Трофимович Верховенский, ваше превосходительство, – ответил Степан Трофимович, осанисто наклоняя голову. Его превосходительство продолжал всматриваться, впрочем весьма тупым взглядом.

– О чем? – и он с начальническим лаконизмом, брезгливо и нетерпеливо повернул к Степану Трофимовичу ухо, приняв его наконец за обыкновенного просителя с какою-нибудь письменною просьбой.

– Был сегодня подвергнут домашнему обыску чиновником, действовавшим от имени вашего превосходительства; потому желал бы...

– Имя? имя? – нетерпеливо спросил Лембке, как бы вдруг о чем-то догадавшись. Степан Трофимович еще осанистее повторил свое имя.

– А-а-а! Это... это тот рассадник... Милостивый государь, вы заявили себя с такой точки... Вы профессор? Профессор?

– Когда-то имел честь прочесть несколько лекций юношеству –ского университета.

– Ю-но-шеству! – как бы вздрогнул Лембке, хотя, бьюсь об заклад, еще мало понимал, о чем идет дело и даже, может быть, с кем говорит. – Я, милостивый государь мой, этого не допущу-с, – рассердился он вдруг ужасно. – Я юношества не допускаю. Это все прокламации. Это наскок на общество, милостивый государь, морской наскок, флибустьерство... О чем изволите просить?

– Напротив, ваша супруга просила меня читать завтра на ее празднике. Я же не прошу, а пришел искать прав моих...

– На празднике? Праздника не будет. Я вашего праздника не допущу-с! Лекций? лекций? – вскричал он бешено.

– Я бы очень желал, чтобы вы говорили со мной повежливее, ваше превосходительство, не топали ногами и не кричали на меня, как на мальчика.

– Вы, может быть, понимаете, с кем говорите? – покраснел Лембке.

– Совершенно, ваше превосходительство.

– Я ограждаю собою общество, а вы его разрушаете. Разрушаете! Вы... Я, впрочем, об вас припоминаю: это вы состояли гувернером в доме генеральши Ставрогиной?

– Да, я состоял... гувернером... в доме генеральши Ставрогиной.

– И в продолжение двадцати лет составляли рассадник всего, что теперь накопилось... все плоды... Кажется, я вас сейчас видел на площади. Бойтесь, однако, милостивый государь, бойтесь; ваше направление мыслей известно. Будьте уверены, что я имею в виду. Я, милостивый государь, лекций ваших не могу допустить, не могу-с. С такими просьбами обращайтесь не ко мне.

Он опять хотел было пройти.

– Повторяю, что вы изволите ошибаться, ваше превосходительство: это ваша супруга просила меня прочесть – не лекцию, а что-нибудь литературное на завтрашнем празднике. Но я и сам теперь от чтения отказываюсь. Покорнейшая просьба моя объяснить мне, если возможно: каким образом, за что и почему я подвергнут был сегодняшнему обыску? У меня взяли некоторые книги, бумаги, частные, дорогие для меня письма и повезли по городу в тачке...

– Кто обыскивал? – встрепенулся и опомнился совершенно Лембке и вдруг весь покраснел. Он быстро обернулся к полицеймейстеру. В сию минуту в дверях показалась согбенная, длинная, неуклюжая фигура Блюма.