Бесы - Часть третья. Глава вторая. Окончание праздника - 2
– То есть кто заговорил первый? Почем я знаю. А так, говорят. Масса говорит. Вчера особенно говорили. Все как-то уж очень серьезны, хоть ничего не разберешь. Конечно, кто поумнее и покомпетентнее – не говорят, но и из тех иные прислушиваются.
– Какая низость! И... какая глупость!
– Ну так вот именно вам теперь и явиться, чтобы показать этим дуракам.
– Признаюсь, я сама чувствую, что я даже обязана, но... что если ждет другой позор? Что если не соберутся? Ведь никто не приедет, никто, никто!
– Экой пламень! Это они-то не приедут? А платья нашитые, а костюмы девиц? Да я от вас после этого как от женщины отрекаюсь. Вот человекознание!
– Предводительша не будет, не будет!
– Да что тут, наконец, случилось! Почему не приедут? – вскричал он наконец в злобном нетерпении.
– Бесславие, позор – вот что случилось. Было я не знаю что, но такое, после чего мне войти невозможно.
– Почему? Да вы-то, наконец, чем виноваты? С чего вы берете вину на себя? Не виновата ли скорее публика, ваши старцы, ваши отцы семейств? Они должны были негодяев и шелопаев сдержать, – потому что тут ведь одни шелопаи да негодяи, и ничего серьезного. Ни в каком обществе и нигде одною полицией не управишься. У нас каждый требует, входя, чтоб за ним особого кварташку отрядили его оберегать. Не понимают, что общество оберегает само себя. А что у нас делают отцы семейств, сановники, жены, девы в подобных обстоятельствах? Молчат и дуются. Даже настолько, чтобы шалунов сдержать, общественной инициативы недостает.
– Ах, это золотая правда! Молчат, дуются и... озираются.
– А коли правда, вам тут ее и высказать, вслух, гордо, строго. Именно показать, что вы не разбиты. Именно этим старичкам и матерям. О, вы сумеете, у вас есть дар, когда голова ясна. Вы их сгруппируете – и вслух, и вслух. А потом корреспонденцию в "Голос" и в "Биржевые". Постойте, я сам за дело возьмусь, я вам все устрою. Разумеется, побольше внимания, наблюдать буфет; просить князя, просить господина... Не можете же вы нас оставить, monsieur, когда именно надо все вновь начинать. Ну и, наконец, вы под руку с Андреем Антоновичем. Как здоровье Андрея Антоновича?
– О, как несправедливо, как неверно, как обидно судили вы всегда об этом ангельском человеке! – вдруг, с неожиданным порывом и чуть не со слезами, вскричала Юлия Михайловна, поднося платок к глазам. Петр Степанович в первое мгновение даже осекся:
– Помилуйте, я... да я что же... я всегда...
– Вы никогда, никогда! Никогда вы не отдавали ему справедливости!
– Никогда не поймешь женщину! – проворчал Петр Степанович с кривою усмешкой.
– Это самый правдивый, самый деликатный, самый ангельский человек! Самый добрый человек!
– Помилуйте, да я что ж насчет доброты... я всегда отдавал насчет доброты...
– Никогда! Но оставим. Я слишком неловко вступилась. Давеча этот иезуит предводительша закинула тоже несколько саркастических намеков о вчерашнем.
– О, ей теперь не до намеков о вчерашнем, у ней нынешнее. И чего вы так беспокоитесь, что она на бал не приедет? Конечно, не приедет, коли въехала в такой скандал. Может, она и не виновата, а все-таки репутация; ручки грязны.
– Что такое, я не пойму: почему руки грязны? – с недоумением посмотрела Юлия Михайловна.
– То есть я ведь не утверждаю, но в городе уже звонят, что она-то и сводила.
– Что такое? Кого сводила?