Бесы - Часть третья. Глава шестая. Многотрудная ночь - 2
– Как? – вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой, – вот обидчивость! Э, да мы в ярости? – отчеканил он все с тем же видом обидного высокомерия. – В такой момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной не обижаться. Я это вчера рекомендовал.
– Я не хочу смотреть на тебя как на мышь.
– Это что же, комплимент? А впрочем, и чай холодный, – значит, все вверх дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то примечаю там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом курица!.. Но почему ж до сих пор не початая? Стало быть, мы находились в таком настроении духа, что даже и курицу...
– Я ел, и не ваше дело; молчите!
– О, конечно, и притом все равно. Но для меня-то оно теперь не равно: вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как полагаю, уже не нужна... а?
– Ешьте, если можете.
– Вот благодарю, а потом и чаю.
Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою жертву. Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не в силах оторваться.
– Однако, – вскинулся вдруг Петр Степанович, продолжая есть, – однако о деле-то? Так мы не отступим, а? А бумажка?
– Я определил в эту ночь, что мне все равно. Напишу. О прокламациях?
– Да, и о прокламациях. Я, впрочем, продиктую. Вам ведь все равно. Неужели вас могло бы беспокоить содержание в такую минуту?
– Не твое дело.
– Не мое, конечно. Впрочем, всего только несколько строк: что вы с Шатовым разбрасывали прокламации, между прочим с помощью Федьки, скрывавшегося в вашей квартире. Этот последний пункт о Федьке и о квартире весьма важный, самый даже важный. Видите, я совершенно с вами откровенен.
– Шатова? Зачем Шатова? Ни за что про Шатова.
– Вот еще, вам-то что? Повредить ему уже не можете.
– К нему жена пришла. Она проснулась и присылала у меня: где он?
– Она к вам присылала справиться, где он? Гм, это неладно. Пожалуй, опять пришлет; никто не должен знать, что я тут...
Петр Степанович забеспокоился.
– Она не узнает, спит опять; у ней бабка, Арина Виргинская.
– То-то и... не услышит, я думаю? Знаете, запереть бы крыльцо.
– Ничего не услышит. А Шатов если придет, я вас спрячу в ту комнату.
– Шатов не придет; и вы напишете, что вы поссорились за предательство и донос... нынче вечером... и причиной его смерти.
– Он умер! – вскричал Кириллов, вскакивая с дивана.
– Сегодня в восьмом часу вечера или, лучше, вчера в восьмом часу вечера, а теперь уже первый час.
– Это ты убил его!.. И я это вчера предвидел!
– Еще бы не предвидеть! Вот из этого револьвера (он вынул револьвер, по-видимому показать, но уже не спрятал его более, а продолжал держать в правой руке, как бы наготове). – Странный вы, однако, человек, Кириллов, ведь вы сами знали, что этим должно было кончиться с этим глупым человеком. Чего же тут еще предвидеть? Я вам в рот разжевывал несколько раз. Шатов готовил донос: я следил; оставить никак нельзя было. Да и вам дана была инструкция следить; вы же сами сообщали мне недели три тому...
– Молчи! Это ты его за то, что он тебе в Женеве плюнул в лицо!
– И за то и еще за другое. За многое другое; впрочем, без всякой злобы. Чего же вскакивать? Чего же фигуры-то строить? Ого! Да мы вот как!..