Бесы - Часть первая. Глава вторая. Принц Гарри. Сватовство - 4
– Понимаю. По-прежнему приятели, по-прежнему попойки, клуб и карты, и репутация атеиста. Мне эта репутация не нравится, Степан Трофимович. Я бы не желала, чтобы вас называли атеистом, особенно теперь не желала бы. Я и прежде не желала, потому что ведь все это одна только пустая болтовня. Надо же наконец сказать.
– Mais, ma chère... [14]
– Слушайте, Степан Трофимович, во всем ученом я, конечно, пред вами невежда, но я ехала сюда и много о вас думала. Я пришла к одному убеждению.
– К какому же?
– К такому, что не мы одни с вами умнее всех на свете, а есть и умнее нас.
– И остроумно и метко. Есть умнее, значит, есть и правее нас, стало быть, и мы можем ошибаться, не так ли? Mais, ma bonne amie, положим, я ошибусь, но ведь имею же я мое всечеловеческое, всегдашнее, верховное право свободной совести? Имею же я право не быть ханжой и изувером, если того хочу, а за это, естественно, буду разными господами ненавидим до скончания века. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison, [15] и так как я совершенно с этим согласен...
– Как, как вы сказали?
– Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison, и так как я с этим...
– Это, верно, не ваше: вы, верно, откудова-нибудь взяли?
– Это Паскаль сказал.
– Так я и думала... что не вы! Почему вы сами никогда так не скажете, так коротко и метко, а всегда так длинно тянете? Это гораздо лучше, чем давеча про административный восторг...
– Ma foi, chère... [16] почему? Во-первых, потому, вероятно, что я все-таки не Паскаль, et puis... [17] во-вторых, мы, русские, ничего не умеем на своем языке сказать... По крайней мере до сих пор ничего еще не сказали...
– Гм! Это, может быть, и неправда. По крайней мере вы бы записывали и запоминали такие слова, знаете, в случае разговора... Ах, Степан Трофимович, я с вами серьезно, серьезно ехала говорить!
– Chère, chère amie! [18]
– Теперь, когда все эти Лембки, все эти Кармазиновы... О боже, как вы опустились! О, как вы меня мучаете!.. Я бы желала, чтоб эти люди чувствовали к вам уважение, потому что они пальца вашего, вашего мизинца не стоят, а вы как себя держите? Что они увидят? Что я им покажу? Вместо того чтобы благородно стоять свидетельством, продолжать собою пример, вы окружаете себя какою-то сволочью, вы приобрели какие-то невозможные привычки, вы одряхлели, вы не можете обойтись без вина и без карт, вы читаете одного только Поль де Кока и ничего не пишете, тогда как все они там пишут; все ваше время уходит на болтовню. Можно ли, позволительно ли дружиться с такою сволочью, как ваш неразлучный Липутин?
– Почему же он мой и неразлучный? – робко протестовал Степан Трофимович.
– Где он теперь? – строго и резко продолжала Варвара Петровна.
– Он... он вас беспредельно уважает и уехал в С – к, после матери получить наследство.
– Он, кажется, только и делает что деньги получает. Что Шатов? Все то же?
– Irascible, mais bon. [19]
– Терпеть не могу вашего Шатова; и зол, и о себе много думает!
– Как здоровье Дарьи Павловны?
– Вы это про Дашу? Что это вам вздумалось? – любопытно поглядела на него Варвара Петровна. – Здорова, у Дроздовых оставила... Я в Швейцарии что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.
– Oh, c'est une histoire bien bête! Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter... [20]
[14] - Но, моя милая (франц.). [15] - И затем, так как монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл (франц.). [16] - Право же, дорогая (франц.). [17] - И затем (франц.). [18] - Милый, милый друг! (франц.). [19] - Раздражителен, но добр (франц.). [20] - О, это довольно глупая история! Я вас ожидал, мой добрый друг, чтобы вам рассказать... (франц.).