Чтение продолжалось около часу. Тихон читал медленно и, может быть, перечитывал некоторые места по другому разу. Во все это время Ставрогин сидел молча и неподвижно. Странно, что оттенок нетерпения, рассеянности и как бы бреда, бывший в лице его все это утро, почти исчез, сменившись спокойствием и как бы какой-то искренностию, что придало ему вид почти достоинства. Тихон снял очки и начал первый, с некоторою осторожностью.
– А нельзя ли в документе сем сделать иные исправления?
– Зачем? Я писал искренно, – ответил Ставрогин.
– Немного бы в слоге.
– Я забыл вас предупредить, что все слова ваши будут напрасны; я не отложу моего намерения; не трудитесь отговаривать.
– Вы об этом не забыли предупредить еще давеча, прежде чтения.
– Все равно, повторяю опять: какова бы ни была сила ваших возражений, я от моего намерения не отстану. Заметьте, что этою неловкою фразой или ловкою – думайте как хотите – я вовсе не напрашиваюсь, чтобы вы поскорее начали мне возражать и меня упрашивать, – прибавил он, как бы не выдержав и вдруг впадая опять на мгновение в давешний тон, но тотчас же грустно улыбнулся своим словам.
– Я возражать вам и особенно упрашивать, чтоб оставили ваше намерение, и не мог бы. Мысль эта – великая мысль, и полнее не может выразиться христианская мысль. Дальше подобного удивительного подвига, который вы замыслили, идти покаяние не может, если бы только...
– Если бы что?
– Если б это действительно было покаяние и действительно христианская мысль.
– Это, мне кажется, тонкости; не все ли равно? Я писал искренно.
– Вы как будто нарочно грубее хотите представить себя, чем бы желало сердце ваше... – осмеливался все более и более Тихон. Очевидно, "документ" произвел на него сильное впечатление.
– "Представить"? – повторяю вам: я не "представлялся" и в особенности не "ломался".
Тихон быстро опустил глаза.
– Документ этот идет прямо из потребности сердца, смертельно уязвленного, – так ли я понимаю? – продолжал он с настойчивостью и с необыкновенным жаром. – Да, сие есть покаяние и натуральная потребность его, вас поборовшая, и вы попали на великий путь, путь из неслыханных. Но вы как бы уже ненавидите вперед всех тех, которые прочтут здесь описанное, и зовете их в бой. Не стыдясь признаться в преступлении, зачем стыдитесь вы покаяния? Пусть глядят на меня, говорите вы; ну, а вы сами, как будете глядеть на них? Иные места в вашем изложении усилены слогом; вы как бы любуетесь психологией вашею и хватаетесь за каждую мелочь, только бы удивить читателя бесчувственностью, которой в вас нет. Что же это как не горделивый вызов от виноватого к судье?
– Где же вызов? Я устранил всякие рассуждения от моего лица.
Тихон смолчал. Даже краска покрыла его бледные щеки.
– Оставим это, – резко прекратил Ставрогин. – Позвольте сделать вам вопрос уже с моей стороны: вот уже пять минут, как мы говорим после этого (он кивнул на листки), и я не вижу в вас никакого выражения гадливости или стыда... вы, кажется, не брезгливы!..
Он не докончил и усмехнулся.
– То есть вам хотелось бы, чтоб я высказал вам поскорее мое презрение, – твердо договорил Тихон. – Я пред вами ничего не утаю: меня ужаснула великая праздная сила, ушедшая нарочито в мерзость.