Бесы - Приложение. Глава девятая. У Тихона - 3

Что же до самого преступления, то и многие грешат тем же, но живут со своею совестью в мире и в спокойствии, даже считая неизбежными проступками юности. Есть и старцы, которые грешат тем же, и даже с утешением и с игривостью. Всеми этими ужасами наполнен весь мир. Вы же почувствовали всю глубину, что очень редко случается в такой степени.

– Уж не уважать ли вы меня стали после листков? – криво усмехнулся Ставрогин.

– Отвечать прямо о сем не буду. Но более великого и более страшного преступления, как поступок ваш с отроковицей, разумеется, нет и не может быть.

– Оставим меру на аршины. Меня несколько дивит ваш отзыв о других людях и об обыкновенности подобного преступления. Я, может быть, вовсе не так страдаю, как здесь написал, и, может быть, действительно много налгал на себя, – прибавил он неожиданно.

Тихон смолчал еще раз. Ставрогин и не думал уходить, напротив, опять стал впадать мгновениями в сильную задумчивость.

– А эта девица, – очень робко начал опять Тихон, – с которою вы прервали в Швейцарии, если осмелюсь спросить, находится... где в сию минуту?

– Здесь.

Опять молчание.

– Я, может быть, вам очень налгал на себя, – настойчиво повторил еще раз Ставрогин. – Впрочем, что же, что я их вызываю грубостью моей исповеди, если вы уж заметили вызов? Я заставлю их еще более ненавидеть меня, вот и только. Так ведь мне же будет легче.

– То есть их ненависть вызовет вашу, и, ненавидя, вам станет легче, чем если бы приняв от них сожаление?

– Вы правы; знаете, – засмеялся он вдруг, – меня, может быть, назовут иезуитом и богомольною ханжой, ха-ха-ха? Ведь так?

– Конечно, будет и такой отзыв. А скоро вы надеетесь исполнить сие намерение?

– Сегодня, завтра, послезавтра, почем я знаю? Только очень скоро. Вы правы: я думаю, именно так придется, что оглашу внезапно и именно в какую-нибудь мстительную, ненавистную минуту, когда всего больше буду их ненавидеть.

– Ответьте на вопрос, но искренно, мне одному, только мне: если б кто простил вас за это (Тихон указал на листки), и не то чтоб из тех, кого вы уважаете или боитесь, а незнакомец, человек, которого вы никогда не узнаете, молча, про себя читая вашу страшную исповедь, легче ли бы вам было от этой мысли или все равно?

– Легче, – ответил Ставрогин вполголоса, опуская глаза. Если бы вы меня простили, мне было бы гораздо легче, – прибавил он неожиданно и полушепотом.

– С тем, чтоб и вы меня также, – проникнутым голосом промолвил Тихон.

– За что? что вы мне сделали? Ах, да, это монастырская формула?

– За вольная и невольная. Согрешив, каждый человек уже против всех согрешил и каждый человек хоть чем-нибудь в чужом грехе виноват. Греха единичного нет. Я же грешник великий, и, может быть, более вашего.

– Я вам всю правду скажу: я желаю, чтобы вы меня простили, вместе с вами другой, третий, но все – все пусть лучше ненавидят. Но для того желаю, чтобы со смирением перенести...

– А всеобщего сожаления о вас вы не могли бы с тем же смирением перенести?

– Может быть, и не мог бы. Вы очень тонко подхватываете. Но... зачем вы это делаете?

– Чувствую степень вашей искренности и, конечно, много виноват, что не умею подходить к людям. Я всегда в этом чувствовал великий мой недостаток, – искренне и задушевно промолвил Тихон, смотря прямо в глаза Ставрогину.) – Я потому только, что мне страшно за вас, – прибавил он, – перед вами почти непроходимая бездна.

– Что не выдержу? что не вынесу со смирением их ненависти?