Братья Карамазовы - Часть вторая. Книга четвертая. Надрывы - 6. Надрыв в избе
То есть надо бы в женском роде: благословить она не хотела-с. Но позвольте вас представить и моей супруге: вот-с Арина Петровна, дама без ног-с, лет сорока трех, ноги ходят, да немножко-с. Из простых-с. Арина Петровна, разгладьте черты ваши: вот Алексей Федорович Карамазов. Встаньте, Алексей Федорович, – он взял его за руку и с силой, которой даже нельзя было ожидать от него, вдруг его приподнял. – Вы даме представляетесь, надо встать-с. Не тот-с Карамазов, маменька, который... гм и так далее, а брат его, блистающий смиренными добродетелями. Позвольте, Арина Петровна, позвольте, маменька, позвольте вашу ручку предварительно поцеловать.
И он почтительно, нежно даже поцеловал у супруги ручку. Девица у окна с негодованием повернулась к сцене спиной, надменно вопросительное лицо супруги вдруг выразило необыкновенную ласковость.
– Здравствуйте, садитесь, господин Черномазов, – проговорила она.
– Карамазов, маменька, Карамазов (мы из простых-с), – подшепнул он снова.
– Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов... Садитесь же, и зачем он вас поднял? Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли, как ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон словно иглу проглотила...
– Мы из простых-с, из простых-с, – подсказал еще раз капитан.
– Папа, ах папа! – проговорила вдруг горбатая девушка, доселе молчавшая на своем стуле, и вдруг закрыла глаза платком.
– Шут! – брякнула девица у окна.
– Видите, у нас какие известия, – расставила руки мамаша, указывая на дочерей, – точно облака идут; пройдут облака, и опять наша музыка. Прежде, когда мы военными были, к нам много приходило таких гостей. Я, батюшка, это к делу не приравниваю. Кто любит кого, тот и люби того. Дьяконица тогда приходит и говорит: "Александр Александрович превосходнейшей души человек, а Настасья, говорит, Петровна, это исчадие ада". – "Ну, отвечаю, это как кто кого обожает, а ты и мала куча, да вонюча". – "А тебя, говорит, надо в повиновении держать". – "Ах ты, черная ты, – говорю ей, – шпага, ну и кого ты учить пришла?" – "Я, – говорит она, – воздух чистый впускаю, а ты нечистый". – "А спроси, – отвечаю ей, – всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух али другой какой?" И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись сижу я вот здесь, как теперь, и вижу, тот самый генерал вошел, что на святую сюда приезжал: "Что, – говорю ему, – ваше превосходительство, можно ли благородной даме воздух свободный впускать?" – "Да, отвечает, надо бы у вас форточку али дверь отворить, по тому самому, что у вас воздух несвежий". Ну и все-то так! А и что им мой воздух дался? От мертвых и того хуже пахнет. "Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду". Батюшки, голубчики, не попрекайте мать родную! Николай Ильич, батюшка, я ль тебе не угодила, только ведь у меня и есть, что Илюшечка из класса придет и любит. Вчера яблочко принес. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную, простите меня, совсем одинокую, а и чего вам мой воздух противен стал!
И бедная вдруг разрыдалась, слезы брызнули ручьем. Штабс-капитан стремительно подскочил к ней.