Братья Карамазовы - Часть третья. Книга восьмая. Митя - 8. Бред

Намерение было серьезное: она вынула из кармана беленький батистовый платочек и взяла его за кончик, в правую ручку, чтобы махать им в пляске. Митя захлопотал, девки затихли, приготовясь грянуть хором плясовую по первому мановению. Максимов, узнав, что Грушенька хочет сама плясать, завизжал от восторга и пошел было пред ней подпрыгивать, припевая:

Ножки тонки, бока звонки,

Хвостик закорючкой.

Но Грушенька махнула на него платочком и отогнала его:

– Ш-шь! Митя, что ж нейдут? Пусть все придут... смотреть. Позови и тех, запертых... За что ты их запер? Скажи им, что я пляшу, пусть и они смотрят, как я пляшу...

Митя с пьяным размахом подошел к запертой двери и начал стучать к панам кулаком.

– Эй вы... Подвысоцкие! Выходите, она плясать хочет, вас зовет.

– Лайдак! – прокричал в ответ который-то из панов.

– А ты подлайдак! Мелкий ты подлечоночек; вот ты кто.

– Перестали бы вы над Польшей-то насмехаться, – сентенциозно заметил Калганов, тоже не под силу себе охмелевший.

– Молчи, мальчик! Если я ему сказал подлеца, не значит, что я всей Польше сказал подлеца. Не составляет один лайдак Польши. Молчи, хорошенький мальчик, конфетку кушай.

– Ах какие! Точно они не люди. Чего они не хотят мириться? – сказала Грушенька и вышла плясать. Хор грянул: "Ах вы сени, мои сени". Грушенька закинула было головку, полуоткрыла губки, улыбнулась, махнула было платочком и вдруг, сильно покачнувшись на месте, стала посреди комнаты в недоумении.

– Слаба... – проговорила она измученным каким-то голосом, – простите, слаба, не могу... Виновата...

Она поклонилась хору, затем принялась кланяться на все четыре стороны поочередно:

– Виновата... Простите...

– Подпила, барынька, подпила, хорошенькая барынька, – раздавались голоса.

– Они напились-с, – разъяснил, хихикая, девушкам Максимов.

– Митя, отведи меня... возьми меня, Митя, – в бессилии проговорила Грушенька. Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею драгоценною добычей за занавески. "Ну уж я теперь уйду", – подумал Калганов и, выйдя из голубой комнаты, притворил за собою обе половинки дверей. Но пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще. Митя положил Грушеньку на кровать и впился в ее губы поцелуем.

– Не трогай меня... – молящим голосом пролепетала она ему, – не трогай, пока не твоя... Сказала, что твоя, а ты не трогай... пощади... При тех, подле тех нельзя. Он тут. Гнусно здесь...

– Послушен! Не мыслю... благоговею!.. – бормотал Митя. – Да, гнусно здесь, о, презренно. – И, не выпуская ее из объятий, он опустился подле кровати на пол, на колена.

– Я знаю, ты хоть и зверь, а ты благородный, – тяжело выговорила Грушенька, – надо, чтоб это честно... впредь будет честно... и чтоб и мы были честные, чтоб и мы были добрые, не звери, а добрые... Увези меня, увези далеко, слышишь... Я здесь не хочу, а чтобы далеко, далеко...

– О да, да, непременно! – сжимал ее в объятиях Митя, – увезу тебя, улетим... О, всю жизнь за один год отдам сейчас, чтобы только знать про эту кровь!

– Какая кровь? – в недоумении переговорила Грушенька.

– Ничего! – проскрежетал Митя. – Груша, ты хочешь, чтобы честно, а я вор. Я у Катьки деньги украл... Позор, позор!