Братья Карамазовы - Часть третья. Книга девятая. Предварительное следствие - 7. Великая тайна Мити. Освистали

– Господа, – начал он все в том же волнении, – эти деньги... я хочу признаться вполне... эти деньги были мои.

У прокурора и следователя даже лица вытянулись, не того совсем они ожидали.

– Как же ваши, – пролепетал Николай Парфенович, – тогда как еще в пять часов дня, по собственному признанию вашему...

– Э, к черту пять часов того дня и собственное признание мое, не в том теперь дело! Эти деньги были мои, мои, то есть краденые мои... не мои то есть, а краденые, мною украденные, и их было полторы тысячи, и они были со мной, все время со мной...

– Да откуда же вы их взяли?

– С шеи, господа, взял, с шеи, вот с этой самой моей шеи... Здесь они были у меня на шее, зашиты в тряпку и висели на шее, уже давно, уже месяц, как я их на шее со стыдом и с позором носил!

– Но у кого же вы их... присвоили?

– Вы хотели сказать: "украли"? Говорите теперь слова прямо. Да, я считаю, что я их все равно что украл, а если хотите, действительно "присвоил". Но по-моему, украл. А вчера вечером так уж совсем украл.

– Вчера вечером? Но вы сейчас сказали, что уж месяц, как их... достали!

– Да, но не у отца, не у отца, не беспокойтесь, не у отца украл, а у ней. Дайте рассказать и не перебивайте. Это ведь тяжело. Видите: месяц назад призывает меня Катерина Ивановна Верховцева, бывшая невеста моя... Знаете вы ее?

– Как же-с, помилуйте.

– Знаю, что знаете. Благороднейшая душа, благороднейшая из благородных, но меня ненавидевшая давно уже, о, давно, давно... и заслуженно, заслуженно ненавидевшая!

– Катерина Ивановна? – с удивлением переспросил следователь. Прокурор тоже ужасно уставился.

– О, не произносите имени ее всуе! Я подлец, что ее вывожу. Да, я видел, что она меня ненавидела... давно... с самого первого раза, с самого того у меня на квартире еще там... Но довольно, довольно, это вы даже и знать недостойны, это не надо вовсе... А надо лишь то, что она призвала меня месяц назад, выдала мне три тысячи, чтоб отослать своей сестре и еще одной родственнице в Москву (и как будто сама не могла послать!), а я... это было именно в тот роковой час моей жизни, когда я... ну, одним словом, когда я только что полюбил другую, ее, теперешнюю, вон она у вас теперь там внизу сидит, Грушеньку... я схватил ее тогда сюда в Мокрое и прокутил здесь в два дня половину этих проклятых трех тысяч, то есть полторы тысячи, а другую половину удержал на себе. Ну вот эти полторы тысячи, которые я удержал, я и носил с собой на шее, вместо ладонки, а вчера распечатал и прокутил. Сдача в восемьсот рублей у вас теперь в руках, Николай Парфенович, это сдача со вчерашних полутора тысяч.

– Позвольте, как же это, ведь вы прокутили тогда здесь месяц назад три тысячи, а не полторы, все это знают?

– Кто ж это знает? Кто считал? Кому я давал считать?

– Помилуйте, да вы сами говорили всем, что прокутили тогда ровно три тысячи.

– Правда, говорил, всему городу говорил, и весь город говорил, и все так считали, и здесь, в Мокром, так же все считали, что три тысячи. Только все-таки я прокутил не три, а полторы тысячи, а другие полторы зашил в ладонку; вот как дело было, господа, вот откуда эти вчерашние деньги...

– Это почти чудесно... – пролепетал Николай Парфенович.

– Позвольте спросить, – проговорил наконец прокурор, – не объявляли ли вы хоть кому-нибудь об этом обстоятельстве прежде... то есть что полторы эти тысячи оставили тогда же, месяц назад, при себе?

– Никому не говорил.