Князь Сережа (то есть князь Сергей Петрович, так и буду его называть) привез меня в щегольской пролетке на свою квартиру, и первым делом я удивился великолепию его квартиры. То есть не то что великолепию, но квартира эта была как у самых "порядочных людей": высокие, большие, светлые комнаты (я видел две, остальные были притворены) и мебель – опять-таки хоть и не бог знает какой Versailles [1] или Renaissanse, [2] но мягкая, комфортная, обильная, на самую широкую ногу; ковры, резное дерево и статуэтки. Между тем про них все говорили, что они нищие, что у них ровно ничего. Я мельком слышал, однако, что этот князь и везде задавал пыли, где только мог, – и здесь, и в Москве, и в прежнем полку, и в Париже, – что он даже игрок и что у него долги. На мне был перемятый сюртук, и вдобавок в пуху, потому что я так и спал не раздевшись, а рубашке приходился уже четвертый день. Впрочем, сюртук мой был еще не совсем скверен, но, попав к князю, я вспомнил о предложении Версилова сшить себе платье.
– Вообразите, я по поводу одной самоубийцы всю ночь проспал одевшись, – заметил я с рассеянным видом, и так как он тотчас же выразил внимание, то вкратце и рассказал. Но его, очевидно, занимало больше всего его письмо. Главное, мне странно было, что он не только не улыбнулся, но даже самого маленького вида не показал в этом смысле, когда я давеча прямо так и объявил, что хотел вызвать его на дуэль. Хоть я бы и сумел заставить его не смеяться, но все-таки это было странно от человека такого сорта. Мы уселись друг против друга посреди комнаты за огромным его письменным столом, и он мне передал на просмотр уже готовое и переписанное набело письмо его к Версилову. Документ этот был очень похож на все то, что он мне давеча высказал у моего князя; написано даже горячо. Это видимое прямодушие его и готовность ко всему хорошему я, правда, еще не знал, как принять окончательно, но начинал уже поддаваться, потому, в сущности, почему же мне было не верить? Каков бы ни был человек и что бы о нем ни рассказывали, но он все же мог быть с хорошими наклонностями. Я посмотрел тоже и последнюю записочку Версилова в семь строк – отказ от вызова. Хоть он и действительно прописал в ней про свое "малодушие" и про свой "эгоизм", но вся, в целом, записка эта как бы отличалась каким-то высокомерием... или, лучше, во всем поступке этом выяснялось какое-то пренебрежение. Я, впрочем, не высказал этого.
– Вы, однако, как смотрите на этот отказ, – спросил я, – ведь не считаете же вы, что он струсил?
– Конечно нет, – улыбнулся князь, но как-то очень серьезной улыбкой, и вообще он становился все более и более озабочен, – я слишком знаю, что этот человек мужествен. Тут, конечно, особый взгляд... свое собственное расположение идей...
– Без сомнения, – прервал я горячо. – Некто Васин говорит, что в поступке его с этим письмом и с отказом от наследства заключается "пьедестал"... По-моему, такие вещи не делаются для показу, а соответствуют чему-то основному, внутреннему.
– Я очень хорошо знаю господина Васина, – заметил князь.
– Ах да, вы должны были видеть его в Луге.
[1] - Версаль (франц.). [2] - Ренессанс (франц.).