Подросток - Часть вторая. Глава пятая - 3

– Удивительное дело, – проговорил он вдруг, когда я уже высказал все до последней запятой, – престранное дело, мой друг: ты говоришь, что был там от трех до четырех и что Татьяны Павловны не было дома?

– Ровно от трех до половины пятого.

– Ну, представь же себе, я заходил к Татьяне Павловне ровнешенько в половину четвертого, минута в минуту, и она встретила меня в кухне: я ведь почти всегда к ней хожу через черный ход.

– Как, она встретила вас в кухне? – вскричал я, отшатнувшись от изумления.

– Да, и объявила мне, что не может принять меня; я у ней пробыл минуты две, а заходил лишь позвать ее обедать.

– Может быть, она только что откуда-нибудь воротилась?

– Не знаю; впрочем – конечно нет. Она была в своей распашной кофте. Это было ровнешенько в половине четвертого.

– Но... Татьяна Павловна не сказала вам, что я тут?

– Нет, она мне не сказала, что ты тут... Иначе я бы знал и тебя об этом не спрашивал.

– Послушайте, это очень важно...

– Да... с какой точки судя; и ты даже побледнел, мой милый; а впрочем, что же так уж важно-то?

– Меня осмеяли как ребенка!

– Просто "побоялась твоей пылкости", как сама она тебе выразилась, – ну, и заручилась Татьяной Павловной.

– Но боже, какая это была проделка! Послушайте, она дала мне все это высказать при третьем лице, при Татьяне Павловне; та, стало быть, все слышала, что я давеча говорил! Это... это ужасно даже вообразить!

– C'est selon, mon cher. [3] И притом же ты сам давеча упомянул о "широкости" взгляда на женщину вообще и воскликнул: "Да здравствует широкость!"

– Если б я был Отелло, а вы – Яго, то вы не могли бы лучше... впрочем, я хохочу! Не может быть никакого Отелло, потому что нет никаких подобных отношений. Да и как не хохотать! Пусть! Я все-таки верю в то, что бесконечно меня выше, и не теряю моего идеала!.. Если это – шутка с ее стороны, то я прощаю. Шутка с жалким подростком – пусть! Да ведь и не рядил же я себя ни во что, а студент – студент все-таки был и остался, несмотря ни на что, в душе ее был, в сердце ее был, существует и будет существовать! Довольно! Послушайте, как вы думаете: поехать мне к ней сейчас, чтобы всю правду узнать, или нет?

Я говорил "хохочу", а у меня были слезы на глазах.

– Что ж? съезди, мой друг, если хочешь.

– Я как будто измарался душой, что вам все это пересказал. Не сердитесь, голубчик, но об женщине, я повторяю это, – об женщине нельзя сообщать третьему лицу; конфидент не поймет. Ангел и тот не поймет. Если женщину уважаешь – не бери конфидента, если себя уважаешь – не бери конфидента! Я теперь не уважаю себя. До свиданья; не прощу себя...

– Полно, мой милый, ты преувеличиваешь. Сам же ты говоришь, что "ничего не было".

Мы вышли на канаву и стали прощаться.

– Да неужто ты никогда меня не поцелуешь задушевно, по-детски, как сын отца? – проговорил он мне с странною дрожью в голосе. Я горячо поцеловал его.

– Милый... будь всегда так же чист душой, как теперь.

Никогда в жизни я еще не целовал его, никогда бы я не мог вообразить, что он сам захочет.