Как нарочно, кляча тащила неестественно долго, хоть я и обещал целый рубль. Извозчик только стегал и, конечно, настегал ее на рубль. Сердце мое замирало; я начинал что-то заговаривать с извозчиком, но у меня даже не выговаривались слова, и я бормотал какой-то вздор. Вот в каком положении я вбежал к князю. Он только что воротился; он завез Дарзана и был один. Бледный и злой, шагал он по кабинету. Повторю еще раз: он страшно проигрался. На меня он посмотрел с каким-то рассеянным недоумением.
– Вы опять! – проговорил он, нахмурившись.
– А чтоб с вами покончить, сударь! – проговорил я задыхаясь. – Как вы смели со мной так поступить?
Он глядел вопросительно.
– Если вы ехали с Дарзаном, то могли мне так и ответить, что едете с Дарзаном, а вы дернули лошадь, и я...
– Ах да, вы, кажется, упали в снег, – и он засмеялся мне в глаза.
– На это отвечают вызовом, а потому мы сначала кончим счеты...
И я дрожащею рукой пустился вынимать мои деньги и класть их на диван, на мраморный столик и даже в какую-то раскрытую книгу, кучками, пригоршнями, пачками; несколько монет покатилось на ковер.
– Ах да, вы, кажется, выиграли?.. то-то и заметно по вашему тону.
Никогда еще не говорил он со мной так дерзко. Я был очень бледен.
– Тут... я не знаю сколько... надо бы сосчитать. Я вам должен до трех тысяч... или сколько?.. больше или меньше?
– Я вас, кажется, не вынуждаю платить.
– Нет-с, я сам хочу заплатить, и вы должны знать почему. Я знаю, что в этой пачке радужных – тысяча рублей, вот! – И я стал было дрожащими руками считать, но бросил. – Все равно, я знаю, что тысяча. Ну, так вот, эту тысячу я беру себе, а все остальное, вот эти кучи, возьмите за долг, за часть долга: тут, я думаю, до двух тысяч или, пожалуй, больше!
– А тысячу-то все-таки себе оставляете? – оскалился князь.
– А вам надо? В таком случае... я хотел было... я думал было, что вы не захотите... но, если надо – то вот...
– Нет, не надо, – презрительно отвернулся он от меня и опять зашагал по комнате.
– И черт знает, что вам вздумалось отдавать? – повернулся он вдруг ко мне с страшным вызовом в лице.
– Я отдаю, чтоб потребовать у вас отчета! – завопил я в свою очередь.
– Убирайтесь вы прочь с вашими вечными словами и жестами! – затопал он вдруг на меня, как бы в исступлении. – Я вас обоих давно хотел выгнать, вас и вашего Версилова.
– Вы с ума сошли! – крикнул я. Да и было похоже на то.
– Вы меня измучили оба трескучими вашими фразами и все фразами, фразами, фразами! Об чести, например! Тьфу! Я давно хотел порвать... Я рад, рад, что пришла минута. Я считал себя связанным и краснел, что принужден принимать вас... обоих! А теперь не считаю себя связанным ничем, ничем, знайте это! Ваш Версилов подбивал меня напасть на Ахмакову и осрамить ее... Не смейте же после того говорить у меня о чести. Потому что вы – люди бесчестные... оба, оба; а вы разве не стыдились у меня брать мои деньги?
В глазах моих потемнело.
– Я брал у вас как товарищ, – начал я ужасно тихо, – вы предлагали сами, и я поверил вашему расположению...
– Я вам – не товарищ! Я вам давал, да не для того, а вы сами знаете для чего.
– Я брал в зачет версиловских; конечно, это глупо, но я...
– Вы не могли брать в зачет версиловских без его позволения, и я не мог вам давать его деньги без его позволения... Я вам свои давал; и вы знали; знали и брали; а я терпел ненавистную комедию в своем доме!
– Что такое я знал? Какая комедия? За что же вы мне давали?