Подросток - Часть вторая. Глава седьмая - 1
– Торопишься? Да неужели же я недостаточно опоздал, по-твоему! Тебе ли, тебе ли, Лиза, мне так говорить? – увлекся я наконец полным негодованием. – А сколько я вынес позору, и как этот князь должен был меня презирать! О, мне теперь все ясно, и вся эта картина передо мной: он вполне вообразил, что я уже давно догадался о его связи с тобой, но молчу или даже подымаю нос и похваляюсь "честью" – вот что он даже мог обо мне подумать! И за сестру, за позор сестры беру деньги! Вот что ему было омерзительно видеть, и я его оправдываю вполне: каждый день видать и принимать подлеца, потому что он – ей брат, да еще говорит о чести... это сердце иссохнет, хоть бы и его сердце! И ты все это допустила, ты не предупредила меня! Он до того презирал меня, что говорил обо мне Стебелькову и сам сказал мне вчера, что хотел нас обоих с Версиловым выгнать. А Стебельков-то! "Анна Андреевна ведь – такая же вам сестрица, как и Лизавета Макаровна", да еще кричит мне вслед: "Мои деньги лучше". А я-то, я-то нахально разваливался у него на диванах и лез, как ровня, к его знакомым, черт бы их взял! И ты все это допустила! Пожалуй, и Дарзан теперь знает, судя по крайней мере по тону его вчера вечером... Все, все знают, кроме меня!
– Никто ничего не знает, никому из знакомых он не говорил и не мог сказать, – прервала меня Лиза, – а про Стебелькова этого я знаю только, что Стебельков его мучит и что Стебельков этот мог разве лишь догадаться... А о тебе я ему несколько раз говорила, и он вполне мне верил, что тебе ничего не известно, и вот только не знаю, почему и как это у вас вчера вышло.
– О, по крайней мере я с ним вчера расплатился, и хоть это с сердца долой! Лиза, знает мама? Да как не знать: вчера-то, вчера-то она поднялась на меня!.. Ах, Лиза! Да неужто ты решительно во всем себя считаешь правой, так-таки ни капли не винишь себя? Я не знаю, как это судят по-теперешнему и каких ты мыслей, то есть насчет меня, мамы, брата, отца... Знает Версилов?
– Мама ему ничего не говорила; он не спрашивает; верно, не хочет спрашивать.
– Знает, да не хочет знать, это – так, это на него похоже! Ну, пусть ты осмеиваешь роль брата, глупого брата, когда он говорит о пистолетах, но мать, мать? Неужели ты не подумала, Лиза, что это – маме укор? Я всю ночь об этом промучился; первая мысль мамы теперь: "Это – потому, что я тоже была виновата, а какова мать – такова и дочь!"
– О, как это злобно и жестоко ты сказал! – вскричала Лиза с прорвавшимися из глаз слезами, встала и быстро пошла к двери.
– Стой, стой! – обхватил я ее, посадил опять и сел подле нее, не отнимая руки.
– Я так и думала, что все так и будет, когда шла сюда, и тебе непременно понадобится, чтоб я непременно сама повинилась. Изволь, винюсь. Я только из гордости сейчас молчала, не говорила, а вас и маму мне гораздо больше, чем себя самое, жаль... – Она не договорила и вдруг горячо заплакала.
– Полно, Лиза, не надо, ничего не надо. Я – тебе не судья. Лиза, что мама? Скажи, давно она знает?
– Я думаю, что давно: но я сама сказала ей недавно, когда это случилось, – тихо проговорила она, опустив глаза.
– Что ж она?
– Она сказала: "носи!" – еще тише проговорила Лиза.
– Ах, Лиза, да, "носи"! Не сделай чего над собой, упаси тебя боже!
– Не сделаю, – твердо ответила она и вновь подняла на меня глаза.
– Будь спокоен, – прибавила она, – тут совсем не то.