Подросток - Часть вторая. Глава седьмая - 2

– Ну где ему! Она, она сама. То-то и есть, что он в полном восторге. Он, говорят, теперь все сидит и удивляется, как это ему самому не пришло в голову. Я слышал, он даже прихворнул... тоже от восторга, должно быть.

– Послушайте, вы так насмешливо говорите... Я почти не могу поверить. Да и как она могла предложить? что она сказала?

– Будь уверен, мой друг, что я искренно радуюсь, – ответил он, вдруг приняв удивительно серьезную мину, – он стар, конечно, но жениться может, по всем законам и обычаям, а она – тут опять-таки дело чужой совести, то, что уже я тебе повторял, мой друг. Впрочем, она слишком компетентна, чтоб иметь свой взгляд и свое решение. А собственно о подробностях и какими словами она выражалась, то не сумею тебе передать, мой друг. Но уж конечно, она-то сумела, да так, может быть, как мы с тобою и не придумали бы. Лучше всего во всем этом то, что тут никакого скандала, все très comme il faut [4] в глазах света. Конечно, слишком ясно, что она захотела себе положения в свете, но ведь она же и стоит того. Все это, друг мой, – совершенно светская вещь. А предложила она, должно быть, великолепно и изящно. Это – строгий тип, мой друг, девушка-монашенка, как ты ее раз определил; "спокойная девица", как я ее давно уже называю. Она ведь – почти что его воспитанница, ты знаешь, и уже не раз видела его доброту к себе. Она уверяла меня уже давно, что его "так уважает и так ценит, так жалеет и симпатизирует ему", ну и все прочее, так что я даже отчасти был подготовлен. Мне о всем этом сообщил сегодня утром, от ее лица и по ее просьбе, сын мой, а ее брат Андрей Андреевич, с которым ты, кажется, незнаком и с которым я вижусь аккуратно раз в полгода. Он почтительно апробует шаг ее.

– Так это уже гласно? Боже, как я изумлен!

– Нет, это совсем еще не гласно, до некоторого времени... я там не знаю, вообще я в стороне совершенно. Но все это верно.

– Но теперь Катерина Николаевна... Как вы думаете, эта закуска Бьорингу не понравится?

– Этого я уж не знаю... что, собственно, тут ему не понравится; но поверь, что Анна Андреевна и в этом смысле – в высшей степени порядочный человек. А каково, однако, Анна-то Андреевна! Как раз справилась перед тем у меня вчера утром: "Люблю ли я или нет госпожу вдову Ахмакову?" Помнишь, я тебе с удивлением вчера передавал: нельзя же бы ей выйти за отца, если б я женился на дочери? Понимаешь теперь?

– Ах, в самом деле! – вскричал я. – Но неужто же в самом деле Анна Андреевна могла предположить, что вы... могли бы желать жениться на Катерине Николаевне?

– Видно, что так, мой друг, а впрочем... а впрочем, тебе, кажется, пора туда, куда ты идешь. У меня, видишь ли, все голова болит. Прикажу "Лючию". Я люблю торжественность скуки, а впрочем, я уже говорил тебе это... Повторяюсь непростительно... Впрочем, может быть, и уйду отсюда. Я люблю тебя, мой милый, но прощай; когда у меня голова болит или зубы, я всегда жажду уединения.

На лице его показалась какая-то мучительная складка; верю теперь, что у него болела тогда голова, особенно голова...

– До завтра, – сказал я.

– Что такое до завтра и что будет завтра? – криво усмехнулся он.

– Приду к вам, или вы ко мне.

– Нет, я к тебе не приду, а ты ко мне прибежишь...

В лице его было что-то слишком уж недоброе, но мне было даже не до него: такое происшествие!