Подросток - Часть вторая. Глава восьмая - 2

– Я бы всех простил, друг мой, – лепетал он далее. – Мне хочется всех простить, и я давно уже ни на кого не сержусь. Искусство, la poésie dans la vie, [1] вспоможение несчастным и она, библейская красота. Quelle charmante personne, a? Les chants de Salomon... non, ce n'est pas Salamon, c'est David qui mettait une jeune belle dans son lit pour se chauffer dans sa vieillesse. Enfin David, Salomon, [2] все это кружится у меня в голове – кавардак какой-то. Всякая вещь, cher enfant, может быть и величественна, и в то же время смешна. Cette jeune belle de la vieillesse de David – c'est tout un poème, [3] а у Поль де Кока вышла бы из этого какая-нибудь scène de bassinoire, [4] и мы бы все смеялись. У Поль де Кока нет ни меры, ни вкуса, хотя он с талантом... Катерина Николаевна улыбается... Я сказал, что мы не будем мешать. Мы начали наш роман, и пусть нам дадут его докончить. Пусть это – мечта, но пусть не отымают у нас эту мечту.

– То есть как же мечта, князь?

– Мечта? Как мечта? Ну пусть мечта, только пусть дадут нам умереть с этой мечтой.

– О князь, к чему умирать? Жить, теперь только и жить!

– А я что же говорю? Я только это и твержу. Я решительно не знаю, для чего жизнь так коротка. Чтоб не наскучить, конечно, ибо жизнь есть тоже художественное произведение самого творца, в окончательной и безукоризненной форме пушкинского стихотворения. Краткость есть первое условие художественности. Но если кому не скучно, тем бы и дать пожить подольше.

– Скажите, князь, это уже гласно?

– Нет! мой милый, отнюдь нет; мы все так и уговорились. Это семейно, семейно и семейно. Пока я лишь открылся вполне Катерине Николавне, потому что считаю себя перед нею виновным. О, Катерина Николавна – ангел, она ангел!

– Да, да!

– Да? И ты – "да"? А я думал, что ты-то ей и враг. Ах да, кстати, она ведь просила не принимать тебя более. И представь себе, когда ты вошел, я это вдруг позабыл.

– Что вы говорите? – вскочил я, – за что? Когда?

(Предчувствие не обмануло меня; да, я именно в этом роде предчувствовал с самой Татьяны!)

– Вчера, мой милый, вчера, я даже не понимаю, как ты теперь прошел, ибо приняты меры. Как ты вошел?

– Я просто вошел.

– Вероятнее всего. Если б ты с хитростью вошел, они бы наверно тебя изловили, а так как ты просто вошел, то они тебя и пропустили. Простота, mon cher, это в сущности высочайшая хитрость.

– Я ничего не понимаю, стало быть, и вы решили не принимать меня?

– Нет, мой друг, я сказал, что я в стороне... То есть я дал полное согласие. И будь уверен, мой милый мальчик, что я тебя слишком люблю. Но Катерина Николаевна слишком, слишком настоятельно потребовала... А, да вот!

В эту минуту вдруг показалась в дверях Катерина Николаевна. Она была одета как для выезда и, как и прежде это бывало, зашла к отцу поцеловать его. Увидя меня, она остановилась, смутилась, быстро повернулась и вышла.

– Voilà! [5] – вскричал пораженный и ужасно взволнованный князь.

– Это недоразумение! – вскричал я, – это какая-то одна минута... Я... я сейчас к вам, князь!

И я выбежал вслед за Катериной Николаевной.