Подросток - Часть вторая. Глава девятая - 3

Сам он очень молчал, сидел напротив меня и, сильно наклонившись ко мне, слушал не отрываясь; порой улыбался длинной, долгой улыбкой, скалил зубы и прищуривал глаза, как бы усиленно соображая и желая угадать. Я сохранил ясное воспоминание лишь о том, что когда рассказывал ему о "документе", то никак не мог понятливо выразиться и толком связать рассказ, и по лицу его слишком видел, что он никак не может понять меня, но что ему очень бы хотелось понять, так что даже он рискнул остановить меня вопросом, что было опасно, потому что я тотчас, чуть перебивали меня, сам перебивал тему и забывал, о чем говорил. Сколько времени мы просидели и проговорили так – я не знаю и даже сообразить не могу. Он вдруг встал и позвал Альфонсину:

– Ему надо покой; может, надо будет доктора. Что спросит – все исполнять, то есть... vous comprenez, ma fille? vous avez l'argent, [4] нет? Вот! – И он вынул ей десятирублевую. Он стал с ней шептаться: Vous comprenez! vous comprenez! – повторял он ей, грозя пальцем и строго хмуря брови. Я видел, что она страшно перед ним трепетала.

– Я приду, а ты всего лучше выспись, – улыбнулся он мне и взял шапку.

– Mais vous n'avez pas dormi du tout, Maurice! [5] – патетически прокричала было Альфонсина.

– Taisez-vous, je dormirai après, [6] – и он вышел.

– Sauvée! [7] – патетически прошептала она, показав мне вслед ему рукой. – Monsieur, monsieur! – задекламировала она тотчас же, став в позу среди комнаты, – jamais homme ne fut si cruel, si Bismark, que cet être, qui regarde une femme comme une saleté de hazard. Une femme, quest-ce que a dans notre époque? "Tue-la!" – voilà le dernier mot de l'Académie franaise!.. [8]

Я выпучил на нее глаза; у меня в глазах двоилось, мне мерещились уже две Альфонсины... Вдруг я заметил, что она плачет, вздрогнул и сообразил, что она уже очень давно мне говорит, а я, стало быть, в это время спал или был без памяти.

– ...Hélas! de quoi m'aurait servi de le découvrir plutôt, – восклицала она, – et n'aurais-je pas autant gagné à tenir ma honte cachée toute ma vie? Peut-être, n'est-il pas honnête à une demoiselle de s'expliquer si librement devant monsieur, mais enfin je vous avoue que s'il m'était permis de vouloir quelque chose, oh, ce serait de lui plonger au cur mon couteau, mais en détournant les yeux, de peur que son regard exécrable ne fît trembler mon bras et ne glaât mon courage! Il a assassiné ce pope russe, monsieur, il lui arracha sa barde rousse pour la vendre à un artiste en cheveux au pont des Maréchaux, tout près de la Maison de monsieur Andrieux – hautes nouveautés, articles de Paris, linge, chemises, vous savez, n'est-ce pas?.. Oh, monsieur, quand l'amitié rassemble à table épouse, enfants, surs, amis, quand une vive allégresse enflame préférable à celui dont tout jouit? Mais il rit, monsieur, ce monstre exécrable et inconcevable et si ce n'était pas par l'entremise de monsieur Andrieux, jamais, oh, jamais je ne serais... Mais quoi, monsieur, qu'avez vous, monsieur? [9]