Взволнован я был неожиданным посещением Настасьи Егоровны, матери покойной Оли. От мамы я уже слышал, что она раза два заходила во время моей болезни и что очень интересовалась моим здоровьем. Для меня ли собственно заходила эта "добрая женщина", как выражалась всегда о ней мама, или просто посещала маму, по заведенному прежде порядку, – я не спросил. Мама рассказывала мне всегда обо всем домашнем, обыкновенно когда приходила с супом кормить меня (когда я еще не мог сам есть), чтобы развлечь меня; я же при этом упорно старался показать каждый раз, что мало интересуюсь всеми этими сведениями, а потому и про Настасью Егоровну не расспросил подробнее, даже промолчал совсем. Это было часов около одиннадцати; я только что хотел было встать с кровати и перейти в кресло к столу, как она вошла. Я нарочно остался в постели. Мама чем-то очень была занята наверху и не сошла при ее приходе, так что мы вдруг очутились с нею наедине. Она уселась против меня, у стенки на стуле, улыбаясь и не говоря ни слова. Я предчувствовал молчанку; да и вообще приход ее произвел на меня самое раздражительное впечатление. Я даже не кивнул ей головой и прямо смотрел ей в глаза; но она тоже прямо смотрела на меня.
– Вам теперь на квартире, после князя, одной-то скучно? – спросил я вдруг, потеряв терпение.
– Нет-с, я теперь не на той квартире. Я теперь через Анну Андреевну за ребеночком ихним надзираю.
– За чьим ребеночком?
– За Андреем Петровичевым, – произнесла она конфиденциальным шепотом, оглянувшись на дверь.
– Да ведь там Татьяна Павловна...
– И Татьяна Павловна, и Анна Андреевна, они обе-с, и Лизавета Макаровна тоже, и маменька ваша... все-с. Все принимают участие. Татьяна Павловна и Анна Андреевна в большой теперь дружбе к друг-дружке-с.
Новость. Она очень оживилась, говоря. Я с ненавистью глядел на нее.
– Вы очень оживились после последнего разу, как ко мне приходили.
– Ах, да-с.
– Потолстели, кажется?
Она поглядела странно:
– Я их очень полюбила-с, очень-с.
– Кого это?
– Да Анну Андреевну. Очень-с. Такая благородная девица и при таком рассудке...
– Вот как. Что ж она, как теперь?
– Оне очень спокойны-с, очень.
– Она и всегда была спокойна.
– Всегда-с.
– Если вы с сплетнями, – вскричал я вдруг, не вытерпев, – то знайте, что я ни во что не мешаюсь, я решился бросить... все, всех, мне все равно – я уйду!..
Я замолчал, потому что опомнился. Мне унизительно стало как бы объяснять ей мои новые цели. Она же выслушала меня без удивления и без волнения, но последовал опять молчок. Вдруг она встала, подошла к дверям и выглянула в соседнюю комнату. Убедившись, что там нет никого и что мы одни, она преспокойно воротилась и села на прежнее место.
– Это вы хорошо! – засмеялся я вдруг.
– Вы вашу-то квартиру, у чиновников, за собой оставите-с? – спросила она вдруг, немного ко мне нагнувшись и понизив голос, точно это был самый главный вопрос, за которым она и пришла.
– Квартиру? Не знаю. Может, и съеду... Почем я знаю?
– А хозяева так очень ждуть вас; чиновник тот в большом нетерпении и супруга его. Андрей Петрович удостоверил их, что вы наверно воротитесь.
– Да вам зачем?
– Анна Андреевна тоже желала узнать; очень были довольны, узнамши, что вы остаетесь.
– А она почему так наверно знает, что я на той квартире непременно останусь?
Я хотел было прибавить: "И зачем это ей?" – но удержался расспрашивать из гордости.
– Да и господин Ламберт то же самое им подтвердили.
– Что-о-о?