Подросток - Часть третья. Глава вторая - 3
– Это я-то характерная, это я-то желчь и праздность? – вошла вдруг к нам Татьяна Павловна, по-видимому очень довольная собой, – уж тебе-то, Александр Семенович, не говорить бы вздору; еще десяти лет от роду был, меня знал, какова я праздная, а от желчи сам целый год лечишь, вылечить не можешь, так это тебе же в стыд. Ну, довольно вам надо мной издеваться; спасибо, Андрей Петрович, что потрудился в суд прийти. Ну, что ты, Макарушка, тебя только и зашла проведать, не этого (она указала на меня, но тут же дружелюбно ударила меня по плечу рукой; я никогда еще не видывал ее в таком веселейшем расположении духа).
– Ну, что? – заключила она, вдруг обратившись к доктору и озабоченно нахмурившись.
– Да вот не хочет лечь в постель, а так, сидя, только себя изнуряет.
– Да я только так посижу маненько, с людьми-то, – пробормотал Макар Иванович с просящим, как у ребенка, лицом.
– Да уж любим мы это, любим; любим в кружке поболтать, когда около нас соберутся; знаю Макарушку, – сказала Татьяна Павловна.
– Да и прыткий, ух какой, – улыбнулся опять старик, обращаясь к доктору, – и в речь не даешься; ты погоди, дай сказать: лягу, голубчик, слышал, а по-нашему это вот что: "Коли ляжешь, так, пожалуй, уж и не встанешь", – вот что, друг, у меня за хребтом стоит.
– Ну да, так я и знал, народные предрассудки: "лягу, дескать, да, чего доброго, уж и не встану" – вот чего очень часто боятся в народе и предпочитают лучше проходить болезнь на ногах, чем лечь в больницу. А вас, Макар Иванович, просто тоска берет, тоска по волюшке да по большой дорожке – вот и вся болезнь; отвыкли подолгу на месте жить. Ведь вы – так называемый странник? Ну, а бродяжество в нашем народе почти обращается в страсть. Это я не раз заметил за народом. Наш народ – бродяга по преимуществу.
– Так Макар – бродяга, по-твоему? – подхватила Татьяна Павловна.
– О, я не в том смысле; я употребил слово в его общем смысле. Ну, там религиозный бродяга, ну, набожный, а все-таки бродяга. В хорошем, почтенном смысле, но бродяга... Я с медицинской точки...
– Уверяю вас, – обратился я вдруг к доктору, – что бродяги – скорее мы с вами, и все, сколько здесь ни есть, а не этот старик, у которого нам с вами еще поучиться, потому что у него есть твердое в жизни, а у нас, сколько нас ни есть, ничего твердого в жизни... Впрочем, где вам это понять.
Я, видно, резко проговорил, но я с тем и пришел. Я, собственно, не знаю, для чего продолжал сидеть, и был как в безумии.
– Ты чего? – подозрительно глянула на меня Татьяна Павловна, – что, ты как его нашел, Макар Иванович? – указала она на меня пальцем.
– Благослови его бог, востер, – проговорил старик с серьезным видом; но при слове "востер" почти все рассмеялись. Я кое-как скрепился; всех же пуще смеялся доктор. Довольно худо было то, что я не знал тогда об их предварительном уговоре. Версилов, доктор и Татьяна Павловна еще дня за три уговорились всеми силами отвлекать маму от дурных предчувствий и опасений за Макара Ивановича, который был гораздо больнее и безнадежнее, чем я тогда подозревал. Вот почему все шутили и старались смеяться. Только доктор был глуп и, естественно, не умел шутить: оттого все потом и вышло. Если б я тоже знал об их уговоре, то не наделал бы того, что вышло. Лиза тоже ничего не знала.