На другой день я вышел из дому, хоть и в десять часов дня, но изо всех сил постарался уйти потихоньку, не простившись и не сказавшись; так сказать, ускользнул. Для чего так сделал – не знаю, но если б даже мама подглядела, что я выхожу, и заговорила со мной, то я бы ответил ей какой-нибудь злостью. Когда я очутился на улице и дохнул уличного холодного воздуху, то так и вздрогнул от сильнейшего ощущения – почти животного и которое я назвал бы плотоядным. Для чего я шел, куда я шел? Это было совершенно неопределенно и в то же время плотоядно. И страшно мне было и радостно – все вместе.
"А опачкаюсь я или не опачкаюсь сегодня?" – молодцевато подумал я про себя, хотя слишком знал, что раз сделанный сегодняшний шаг будет уже решительным и непоправимым на всю жизнь. Но нечего говорить загадками.
Я прямо пришел в тюрьму князя. Я уже три дня как имел от Татьяны Павловны письмецо к смотрителю, и тот принял меня прекрасно. Не знаю, хороший ли он человек, и это, я думаю, лишнее; но свидание мое с князем он допустил и устроил в своей комнате, любезно уступив ее нам. Комната была как комната – обыкновенная комната на казенной квартире у чиновника известной руки, – это тоже, я думаю, лишнее описывать. Таким образом, с князем мы остались одни.
Он вышел ко мне в каком-то полувоенном домашнем костюме, но в чистейшем белье, в щеголеватом галстухе, вымытый и причесанный, вместе с тем ужасно похудевший и пожелтевший. Эту желтизну я заметил даже в глазах его. Одним словом, он так переменился на вид, что я остановился даже в недоумении.
– Как вы изменились! – вскричал я.
– Это ничего! Садитесь, голубчик, – полуфатски показал он мне на кресло, и сам сел напротив. – Перейдем к главному: видите, мой милый Алексей Макарович...
– Аркадий, – поправил я.
– Что? Ах да; ну-ну, все равно. Ах да! – сообразил он вдруг, – извините, голубчик, перейдем к главному...
Одним словом, он ужасно торопился к чему-то перейти. Он был весь чем-то проникнут, с ног до головы, какою-то главнейшею идеей, которую желал формулировать и мне изложить. Он говорил ужасно много и скоро, с напряжением и страданием разъясняя и жестикулируя, но в первые минуты я решительно ничего не понимал.
– Короче сказать (он уже десять раз перед тем употребил слово "короче сказать"), короче сказать, – заключил он, – если я вас, Аркадий Макарович, потревожил и так настоятельно позвал вчера через Лизу, то хоть это и пожар, но так как сущность решения должна быть чрезвычайная и окончательная, то мы...
– Позвольте, князь, – перебил я, – вы звали меня вчера? – Мне Лиза ровно ничего не передавала.
– Как! – вскричал он, вдруг останавливаясь в чрезвычайном недоумении, даже почти в испуге.
– Она мне ровно ничего не передавала. Она вечером вчера пришла такая расстроенная, что не успела даже сказать со мной слова.
Князь вскочил со стула.
– Неужели вы вправду, Аркадий Макарович? В таком случае это... это...
– Да что ж тут, однако, такого? Чего вы так беспокоитесь? Просто забыла, или что-нибудь...
Он сел, но на него нашел как бы столбняк. Казалось, известие о том, что Лиза мне ничего не передала, просто придавило его. Он быстро вдруг заговорил и замахал руками, но опять ужасно трудно было понять.
– Постойте! – проговорил он вдруг, умолкая и подымая кверху палец, – постойте, это... это... если только не ошибусь... это – штуки-с!.. – пробормотал он с улыбкою маньяка, – и значит, что...