Подросток - Часть третья. Глава четвертая - 3

– Это ровно ничего не значит! – перебил я, – и не понимаю только, почему такое пустое обстоятельство вас так мучит... Ах, князь, с тех пор, с той самой ночи, – помните...

– С какой ночи и что? – капризно крикнул он, явно досадуя, что я перебил.

– У Зерщикова, где мы виделись в последний раз, ну вот перед вашим письмом? Вы тогда тоже были в ужасном волнении, но тогда и теперь – это такая разница, что я даже ужасаюсь на вас... Или вы не помните?

– Ах да, – произнес он голосом светского человека, и как бы вдруг припомнив, – ах да! Тот вечер... Я слышал... Ну как ваше здоровье и как вы теперь сами после всего этого, Аркадий Макарович?.. Но, однако, перейдем к главному. Я, видите ли, собственно преследую три цели; три задачи передо мной, и я...

Он быстро заговорил опять о своем "главном". Я понял наконец, что вижу перед собой человека, которому сейчас же надо бы приложить по крайней мере полотенце с уксусом к голове, если не отворить кровь. Весь бессвязный разговор его, разумеется, вертелся насчет процесса, насчет возможного исхода; насчет того еще, что навестил его сам командир полка и что-то долго ему отсоветовал, но он не послушался; насчет записки, им только что и куда-то поданной; насчет прокурора; о том, что его, наверно, сошлют, по лишении прав, куда-нибудь в северную полосу России; о возможности колонизоваться и выслужиться в Ташкенте; о том, что научит своего сына (будущего, от Лизы) тому-то и передаст ему то-то, "в глуши, в Архангельске, в Холмогорах". "Если я пожелал вашего мнения, Аркадий Макарович, то поверьте, я так дорожу чувством... Если б вы знали, если б вы знали, Аркадий Макарович, милый мой, брат мой, что значит мне Лиза, что значила она мне здесь, теперь, все это время!" – вскричал он вдруг, схватываясь обеими руками за голову.

– Сергей Петрович, неужели вы ее погубите и увезете с собой? В Холмогоры! – вырвалось у меня вдруг неудержимо. Жребий Лизы с этим маньяком на весь век – вдруг ясно и как бы в первый раз предстал моему сознанию. Он поглядел на меня, снова встал, шагнул, повернулся и сел опять, все придерживая голову руками.

– Мне все пауки снятся! – сказал он вдруг.

– Вы в ужасном волнении, я бы вам советовал, князь, лечь и сейчас же потребовать доктора.

– Нет, позвольте, это потом. Я, главное, просил вас к себе, чтоб разъяснить вам насчет венчания. Венчание, вы знаете, произойдет здесь же в церкви, я уже говорил. На все это дано согласие, и они даже поощряют... Что же до Лизы, то...

– Князь, помилуйте Лизу, милый, – вскричал я, – не мучьте ее по крайней мере хоть теперь, не ревнуйте!

– Как! – вскричал он, смотря на меня почти вытаращенными глазами в упор и скосив все лицо в какую-то длинную, бессмысленно-вопросительную улыбку. Видно было, что слово "не ревнуйте" почему-то страшно его поразило.

– Простите, князь, я нечаянно. О князь, в последнее время я узнал одного старика, моего названого отца... О, если б вы его видели, вы бы спокойнее... Лиза тоже так ценит его.

– Ах да, Лиза... ах да, это – ваш отец? Или... pardon, mon cher, [1] что-то такое... Я помню... она передавала... старичок... Я уверен, я уверен. Я тоже знал одного старичка... Mais passons, [2] главное, чтоб уяснить всю суть момента, надо...

Я встал, чтоб уйти. Мне больно было смотреть на него.

– Я не понимаю! – строго и важно произнес он, видя, что я встаю уходить.

– Мне больно смотреть на вас, – сказал я.