Подросток - Часть третья. Глава четвертая - 3
– Аркадий Макарович, одно слово, еще одно слово! – ухватил он меня вдруг за плечи совсем с другим видом и жестом и усадил в кресло. – Вы слышали про этих, понимаете? – наклонился он ко мне.
– Ах да, Дергачев. Тут, наверно, Стебельков! – вскричал я, не удержавшись.
– Да, Стебельков и... вы не знаете?
Он осекся и опять уставился в меня с теми же вытаращенными глазами и с тою же длинною, судорожною, бессмысленно-вопрошающей улыбкой, раздвигавшейся все более и более. Лицо его постепенно бледнело. Что-то вдруг как бы сотрясло меня: я вспомнил вчерашний взгляд Версилова, когда он передавал мне об аресте Васина.
– О, неужели? – вскричал я испуганно.
– Видите, Аркадий Макарович, я затем вас и звал, чтоб объяснить... я хотел... – быстро зашептал было он.
– Это вы донесли на Васина! – вскричал я.
– Нет; видите ли, там была рукопись. Васин перед самым последним днем передал Лизе... сохранить. А та оставила мне здесь проглядеть, а потом случилось, что они поссорились на другой день...
– Вы представили по начальству рукопись!
– Аркадий Макарович, Аркадий Макарович!
– Итак, вы, – вскричал я, вскакивая и отчеканивая слова, – вы, без всякого иного побуждения, без всякой другой цели, а единственно потому, что несчастный Васин – ваш соперник, единственно только из ревности, вы передали вверенную Лизе рукопись... передали кому? Кому? Прокурору?
Но он не успел ответить, да и вряд ли бы что ответил, потому что стоял передо мной как истукан все с тою же болезненною улыбкой и неподвижным взглядом; но вдруг отворилась дверь, и вошла Лиза. Она почти обмерла, увидев нас вместе.
– Ты здесь? Так ты здесь? – вскричала она с исказившимся вдруг лицом и хватая меня за руки, – так ты... знаешь?
Но она уже прочла в лице моем, что я "знаю". Я быстро неудержимо обнял ее, крепко, крепко! И в первый раз только я постиг в ту минуту, во всей силе, какое безвыходное, бесконечное горе без рассвета легло навек над всей судьбой этой... добровольной искательницы мучений!
– Да разве можно с ним говорить теперь? – оторвалась она вдруг от меня. – Разве можно с ним быть? Зачем ты здесь? Посмотри на него, посмотри! И разве можно, можно судить его?
Бесконечное страдание и сострадание были в лице ее, когда она, восклицая, указывала на несчастного. Он сидел в кресле, закрыв лицо руками. И она была права: это был человек в белой горячке и безответственный; и, может быть, еще три дня тому уже безответственный. Его в то же утро положили в больницу, а к вечеру у него уже было воспаление в мозгу.