Подросток - Часть третья. Глава пятая - 3

– С вас довольно и трех бокалов. Вы, я вижу, смотрите на мой немытый кулак? – продолжал он, выставляя свой кулак на стол. – Я его не мою и так немытым и отдаю внаем Ламберту для раздробления чужих голов в щекотливых для Ламберта случаях. – И, проговорив это, он вдруг стукнул кулаком об стол с такой силой, что подскочили все тарелки и рюмки. Кроме нас, обедали в этой комнате еще на четырех столах, все офицеры и разные осанистого вида господа. Ресторан этот модный; все на мгновение прервали разговоры и посмотрели в наш угол; да, кажется, мы и давно уже возбуждали некоторое любопытство. Ламберт весь покраснел.

– Га, он опять начинает! Я вас, кажется, просил, Николай Семенович, вести себя, – проговорил он яростным шепотом Андрееву. Тот оглядел его длинным и медленным взглядом:

– Я не хочу, чтоб мой новый друг Dolgorowky пил здесь сегодня много вина.

Ламберт еще пуще вспыхнул. Рябой прислушивался молча, но с видимым удовольствием. Ему выходка Андреева почему-то понравилась. Я только один не понимал, для чего бы это мне не пить вина.

– Это он, чтоб только получить деньги! Вы получите еще семь рублей, слышите, после обеда – только дайте дообедать, не срамите, – проскрежетал ему Ламберт.

– Ага! – победоносно промычал dadais. Это уже совсем восхитило рябого, и он злобно захихикал.

– Послушай, ты уж очень... – с беспокойством и почти с страданием проговорил своему другу Тришатов, видимо желая сдержать его. Андреев замолк, но не надолго; не таков был расчет его. От нас через стол, шагах в пяти, обедали два господина и оживленно разговаривали. Оба были чрезвычайно щекотливого вида средних лет господа. Один высокий и очень толстый, другой – тоже очень толстый, но маленький. Говорили они по-польски о теперешних парижских событиях. Dadais уже давно на них любопытно поглядывал и прислушивался. Маленький поляк, очевидно, показался ему фигурой комическою, и он тотчас возненавидел его по примеру всех желчных и печеночных людей, у которых это всегда вдруг происходит безо всякого даже повода. Вдруг маленький поляк произнес имя депутата Мадье де Монжо, но, по привычке очень многих поляков, выговорил его по-польски, то есть с ударением на предпоследнем слоге, и вышло не Мадье де Монжо, а Мадье де Монжо. Того только и надо было dadais. Он повернулся к полякам и, важно выпрямившись, раздельно и громко, вдруг произнес, как бы обращаясь с вопросом:

– Мадье де Монжо?

Поляки свирепо обернулись к нему.

– Что вам надо? – грозно крикнул большой толстый поляк по-русски. Dadais выждал.

– Мадье де Монжо? – повторил он вдруг опять на всю залу, не давая более никаких объяснений, точно так же как давеча глупо повторял мне у двери, надвигаясь на меня: Dolgorowky? Поляки вскочили с места, Ламберт выскочил из-за стола, бросился было к Андрееву, но, оставив его, подскочил к полякам и принялся униженно извиняться перед ними.

– Это – шуты, пане, это – шуты! – презрительно повторял маленький поляк, весь красный, как морковь, от негодования. – Скоро нельзя будет приходить! – В зале тоже зашевелились, тоже раздавался ропот, но больше смех.