Подросток - Часть третья. Глава десятая - 3
– Катерина Николаевна, несмотря на весь свой страх, который я в ней сама приметила, всегда питала, еще с прежнего времени, некоторое благоговение и удивление к благородству правил и к возвышенности ума Андрея Петровича. На этот раз она доверилась ему, чтобы покончить с ним навсегда. В письме же своем он дал ей самое торжественное, самое рыцарское слово, что опасаться ей нечего... Одним словом, я не помню выражений письма, но она доверилась... так сказать, для последнего разу... и, так сказать, отвечая самыми геройскими чувствами. Тут могла быть некоторая рыцарская борьба с обеих сторон.
– А двойник, двойник! – воскликнул я. – Да ведь он с ума сошел!
– Давая вчера свое слово явиться на свидание, Катерина Николаевна, вероятно, не предполагала возможности такого случая.
Я вдруг повернулся и бросился бежать... К нему, к ним, разумеется! Но из залы еще воротился на одну секунду.
– Да вам, может быть, того и надо, чтобы он убил ее! – вскричал я и выбежал из дому.
Несмотря на то что я весь дрожал, как в припадке, я вошел в квартиру тихо, через кухню, и шепотом попросил вызвать ко мне Настасью Егоровну, но та сама тотчас же вышла и молча впилась в меня ужасно вопросительным взглядом.
– Они-с, их нет дома-с.
Но я прямо и точно, быстрым шепотом изложил, что все знаю от Анны Андреевны, да и сам сейчас от Анны Андреевны.
– Настасья Егоровна, где они?
– Они в зале-с; там же, где вы сидели третьего дня, за столом...
– Настасья Егоровна, пустите меня туда!
– Как это возможно-с?
– Не туда, а в комнату рядом. Настасья Егоровна, Анна Андреевна, может, сама того хочет. Кабы не хотела, не сказала бы мне, что они здесь. Они меня не услышат... она сама того хочет...
– А как не хочет? – не спускала с меня впившегося взгляда своего Настасья Егоровна.
– Настасья Егоровна, я вашу Олю помню... пропустите меня.
У нее вдруг затряслись губы и подбородок:
– Голубчик, вот за Олю разве... за чувство твое... Не покинь ты Анну Андреевну, голубчик! Не покинешь, а? не покинешь?
– Не покину!
– Дай же мне свое великое слово, что не вбежишь к ним и не закричишь, коли я тебя там поставлю?
– Честью моею клянусь, Настасья Егоровна!
Она взяла меня за сюртук, провела в темную комнату, смежную с той, где они сидели, подвела чуть слышно по мягкому ковру к дверям, поставила у самых спущенных портьер и, подняв крошечный уголок портьеры, показала мне их обоих.
Я остался, она ушла. Разумеется, остался. Я понимал, что я подслушиваю, подслушиваю чужую тайну, но я остался. Еще бы не остаться – а двойник? Ведь уж он разбил в моих глазах образ?