Они сидели друг против друга за тем же столом, за которым мы с ним вчера пили вино за его "воскресение"; я мог вполне видеть их лица. Она была в простом черном платье, прекрасная и, по-видимому, спокойная, как всегда. Говорил он, а она с чрезвычайным и предупредительным вниманием его слушала. Может быть, в ней и видна была некоторая робость. Он же был страшно возбужден. Я пришел уже к начатому разговору, а потому некоторое время ничего не понимал. Помню, она вдруг спросила:
– И я была причиною?
– Нет, это я был причиною, – ответил он, – а вы только без вины виноваты. Вы знаете, что бывают без вины виноватыми? Это – самые непростительные вины и всегда почти несут наказание, – прибавил он, странно засмеявшись. – А я и впрямь думал минуту, что вас совсем забыл и над глупой страстью моей совсем смеюсь... но вы это знаете. А, однако же, что мне до того человека, за которого вы выходите? Я сделал вам вчера предложение, простите за это, это – нелепость, а между тем заменить ее совсем нечем... что ж бы я мог сделать, кроме этой нелепости? Я не знаю...
Он потерянно рассмеялся при этом слове, вдруг подняв на нее глаза; до того же времени говорил, как бы смотря в сторону. Если б я был на ее месте, я бы испугался этого смеха, я это почувствовал. Он вдруг встал со стула.
– Скажите, как могли вы согласиться прийти сюда? – спросил он вдруг, как бы вспомнив о главном. – Мое приглашение и мое все письмо – нелепость... Постойте, я еще могу угадать, каким образом вышло, что вы согласились прийти, но – зачем вы пришли – вот вопрос? Неужто вы из одного только страху пришли?
– Я чтоб видеть вас пришла, – произнесла она, присматриваясь к нему с робкою осторожностью. Оба с полминуты молчали. Версилов опустился опять на стул и кротким, но проникнутым, почти дрожавшим голосом начал:
– Я вас ужасно давно не видал, Катерина Николаевна, так давно, что почти уж и возможным не считал когда-нибудь сидеть, как теперь, подле вас, вглядываться в ваше лицо и слушать ваш голос... Два года мы не видались, два года не говорили. Говорить-то я с вами уж никогда не думал. Ну, пусть, что прошло – то прошло, а что есть – то завтра исчезнет как дым, – пусть это! Я согласен, потому что опять-таки этого заменить нечем, но не уходите теперь даром, – вдруг прибавил он, почти умоляя, – если уж подали милостыню – пришли, то не уходите даром: ответьте мне на один вопрос!
– На какой вопрос?
– Ведь мы никогда не увидимся и – что вам? Скажите мне правду раз навек, на один вопрос, который никогда не задают умные люди: любили вы меня хоть когда-нибудь, или я... ошибся?
Она вспыхнула.
– Любила, – проговорила она.
Так я и ждал, что она это скажет – о, правдивая, о, искренняя, о, честная!
– А теперь? – продолжал он.
– Теперь не люблю.
– И смеетесь?
– Нет, я потому сейчас усмехнулась, нечаянно, потому что я так и знала, что вы спросите: "А теперь?" А потому улыбнулась... потому что, когда что угадываешь, то всегда усмехнешься...
Мне было даже странно; я еще никогда не видал ее такою осторожною, даже почти робкою и так конфузящеюся. Он пожирал ее глазами.
– Я знаю, что вы меня не любите... и – совсем не любите?
– Может быть, совсем не люблю. Я вас не люблю, – прибавила она твердо и уже не улыбаясь и не краснея. – Да, я любила вас, но недолго. Я очень скоро вас тогда разлюбила...
– Я знаю, знаю, вы увидали, что тут не то, что вам надо, но... что же вам надо? Объясните мне это еще раз...