Подросток - Часть третья. Глава десятая - 4

– Разве я это уже когда-нибудь вам объясняла? Что мне надо? Да я – самая обыкновенная женщина; я – спокойная женщина, я люблю... я люблю веселых людей.

– Веселых?

– Видите, как я даже не умею говорить с вами. Мне кажется, если б вы меня могли меньше любить, то я бы вас тогда полюбила, – опять робко улыбнулась она. Самая полная искренность сверкнула в ее ответе, и неужели она не могла понять, что ответ ее есть самая окончательная формула их отношений, все объясняющая и разрешающая. О, как он должен был понять это! Но он смотрел на нее и странно улыбался.

– Бьоринг – человек веселый? – продолжал он спрашивать.

– Он не должен вас беспокоить совсем, – ответила она с некоторою поспешностью. – Я выхожу за него потому только, что мне за ним будет всего спокойнее. Вся душа моя останется при мне.

– Вы, говорят, опять полюбили общество, свет?

– Не общество. Я знаю, что в нашем обществе такой же беспорядок, как и везде; но снаружи формы еще красивы, так что, если жить, чтоб только проходить мимо, то уж лучше тут, чем где-нибудь.

– Я часто стал слышать слово "беспорядок"; вы тогда тоже испугались моего беспорядка, вериг, идей, глупостей?

– Нет, это было не совсем то...

– Что же? Ради бога, говорите все прямо.

– Ну, я вам скажу это прямо, потому что считаю вас за величайший ум... Мне всегда казалось в вас что-то смешное.

Выговорив это, она вдруг вспыхнула, как бы сознав, что сделала чрезвычайную неосторожность.

– Вот за то, что вы мне это сказали, я вам много могу простить, – странно проговорил он.

– Я не договорила, – заторопилась она, все краснея, – это я смешна... уж тем, что говорю с вами как дура.

– Нет, вы не смешны, а вы – только развратная, светская женщина! – побледнел он ужасно. – Я давеча тоже не договорил, когда вас спрашивал, зачем вы пришли. Хотите, договорю? Тут существует одно письмо, один документ, и вы ужасно его боитесь, потому что отец ваш, с этим письмом в руках, может вас проклясть при жизни и законно лишить наследства в завещании. Вы боитесь этого письма и – вы пришли за этим письмом, – проговорил он, почти весь дрожа и даже чуть не стуча зубами. Она выслушала его с тоскливым и болезненным выражением лица.

– Я знаю, что вы можете мне сделать множество неприятностей, – проговорила она, как бы отмахиваясь от его слов, – но я пришла не столько затем, чтобы уговорить вас меня не преследовать, сколько, чтоб вас самого видеть. Я даже очень желала вас встретить уже давно, сама... Но я встретила вас такого же, как и прежде, – вдруг прибавила она, как бы увлеченная особенною и решительною мыслью и даже каким-то странным и внезапным чувством.

– А вы надеялись увидеть другого? Это – после письма-то моего о вашем разврате? Скажите, вы шли сюда без всякого страху?

– Я пришла потому, что вас прежде любила; но, знаете, прошу вас, не угрожайте мне, пожалуйста, ничем, пока мы теперь вместе, не напоминайте мне дурных моих мыслей и чувств. Если б вы могли заговорить со мной о чем-нибудь другом, я бы очень была рада. Пусть угрозы – потом, а теперь бы другое... Я, право, пришла, чтоб вас минуту видеть и слышать. Ну а если не можете, то убейте меня прямо, но только не угрожайте и не терзайтесь передо мною сами, – заключила она, в странном ожидании смотря на него, точно и впрямь предполагая, что он может убить ее. Он встал опять со стула и, горячим взглядом смотря на нее, проговорил твердо:

– Вы уйдете отсюда без малейшего оскорбления.