Подросток - Часть третья. Глава одиннадцатая - 4

Князь проснулся примерно через час по ее уходе. Я услышал через стену его стон и тотчас побежал к нему; застал же его сидящим на кровати, в халате, но до того испуганного уединением, светом одинокой лампы и чужой комнатой, что, когда я вошел, он вздрогнул, привскочил и закричал. Я бросился к нему, и когда он разглядел, что это я, то со слезами радости начал меня обнимать.

– А мне сказали, что ты куда-то переехал на другую квартиру, испугался и убежал.

– Кто вам мог сказать это?

– Кто мог? Видишь, я, может быть, это сам выдумал, а может быть, кто и сказал. Представь, я сейчас сон видел: входит старик с бородой и с образом, с расколотым надвое образом, и вдруг говорит: "Так расколется жизнь твоя!"

– Ах, боже мой, вы, наверно, уже слышали от кого-нибудь, что Версилов разбил вчера образ?

– N'est-ce pas? Слышал, слышал! Я от Настасьи Егоровны еще давеча утром слышал. Она сюда перевозила мой чамодан и собачку.

– Ну, вот и приснилось.

– Ну, все равно; и представь, этот старик все мне грозил пальцем. Где же Анна Андреевна?

– Она сейчас воротится.

– Откуда? Она тоже уехала? – болезненно воскликнул он.

– Нет, нет, она сейчас тут будет и просила меня у вас посидеть.

– Oui, прийти. Итак, наш Андрей Петрович с ума спятил; "как невзначай и как проворно!" Я всегда предрекал ему, что он этим самым кончит. Друг мой, постой...

Он вдруг схватил меня рукой за сюртук и притянул к себе.

– Хозяин давеча, – зашептал он, – приносит вдруг фотографии, гадкие женские фотографии, все голых женщин в разных восточных видах, и начинает вдруг показывать мне в стекло... Я, видишь ли, хвалил скрепя сердце, но так ведь точно они гадких женщин приводили к тому несчастному, с тем чтоб потом тем удобнее опоить его...

– Это вы все о фон Зоне, да полноте же, князь! Хозяин – дурак и ничего больше!

– Дурак и ничего больше! C'est mon opinion! [1] Друг мой, если можешь, то спаси меня отсюдова! – сложил он вдруг предо мною руки.

– Князь, все, что только могу! Я весь ваш... Милый князь, подождите, и я, может быть, все улажу!

– N'est-ce pas? Мы возьмем да и убежим, а чемодан оставим для виду, так что он и подумает, что мы воротимся.

– Куда убежим? а Анна Андреевна?

– Нет, нет, вместе с Анной Андреевной... Oh, mon cher, у меня в голове какая-то каша... Постой: там, в саке направо, портрет Кати; я сунул его давеча потихоньку, чтоб Анна Андреевна и особенно чтоб эта Настасья Егоровна не приметили; вынь, ради бога, поскорее, поосторожнее, смотри, чтоб нас не застали... Да нельзя ли насадить на дверь крючок?

Действительно, я отыскал в саке фотографический, в овальной рамке, портрет Катерины Николаевны. Он взял его в руку, поднес к свету, и слезы вдруг потекли по его желтым, худым щекам.

– C'est un ange, c'est un ange du ciel! [2] – восклицал он. – Всю жизнь я был перед ней виноват... и вот теперь! Chère enfant, я не верю ничему, ничему не верю! Друг мой, скажи мне: ну можно ли представить, что меня хотят засадить в сумасшедший дом? Je dis des choses charmantes et tout le monde rit... [3] и вдруг этого-то человека – везут в сумасшедший дом?

– Никогда этого не было! – вскричал я. – Это – ошибка. Я знаю ее чувства!

– И ты тоже знаешь ее чувства? Ну и прекрасно! Друг мой, ты воскресил меня. Что же они мне про тебя наговорили? Друг мой, позови сюда Катю, и пусть они обе при мне поцелуются, и я повезу их домой, а хозяина мы прогоним!

[1] - Это мое мнение! (франц.). [2] - Это ангел, ангел небесный! (франц.). [3] - Я говорю прелестные вещи, и все хохочут... (франц.).