Подросток - Часть третья. Глава двенадцатая - 3

Затем продолжаю о главном.

Татьяна Павловна, подхватив меня, посадила на извозчика и привезла к себе, немедленно приказала самовар и сама отмыла и отчистила меня у себя в кухне. В кухне же громко сказала мне, что в половине двенадцатого к ней будет сама Катерина Николаевна – как еще давеча они условились обе – для свидания со мной. Вот тут-то и услышала Марья. Через несколько минут она подала самовар, а еще через две минуты, когда Татьяна Павловна вдруг ее кликнула, она не отозвалась: оказалось, что она зачем-то вышла. Это я прошу очень заметить читателя; было же тогда, я полагаю, без четверти десять часов. Хоть Татьяна Павловна и рассердилась на ее исчезновение без спросу, но подумала лишь, что она вышла в лавочку, и тут же пока забыла об этом. Да и не до того нам было; мы говорили без умолку, потому что было о чем, так что я, например, на исчезновение Марьи совсем почти и не обратил внимания; прошу читателя и это запомнить.

Само собою, я был как в чаду; я излагал свои чувства, а главное – мы ждали Катерину Николаевну, и мысль, что через час я с нею наконец встречусь, и еще в такое решительное мгновение в моей жизни, приводила меня в трепет и дрожь. Наконец, когда я выпил две чашки, Татьяна Павловна вдруг встала, взяла со стола ножницы и сказала:

– Подавай карман, надо вынуть письмо – не при ней же взрезывать!

– Да! – воскликнул я и расстегнул сюртук.

– Что это у тебя тут напутано? Кто зашивал?

– Сам, сам, Татьяна Павловна.

– Ну и видно, что сам. Ну, вот оно...

Письмо вынули; старый пакет был тот же самый, а в нем торчала пустая бумажка.

– Это – что ж?.. – воскликнула Татьяна Павловна, перевертывая ее. – Что с тобой?

Но я стоял уже без языка, бледный... и вдруг в бессилии опустился на стул; право, со мной чуть не случился обморок.

– Да что тут еще! – завопила Татьяна Павловна. – Где ж твоя записка?

– Ламберт! – вскочил я вдруг, догадавшись и ударив себя по лбу.

Торопясь и задыхаясь, я ей все объяснил – и ночь у Ламберта, и наш тогдашний заговор; впрочем, я ей еще вчера признался об этом заговоре.

– Украли! Украли! – кричал я, топоча по полу и схватив себя за волосы.

– Беда! – решила вдруг Татьяна Павловна, поняв, в чем дело. – Который час?

Было около одиннадцати.

– Эх, нету Марьи!.. Марья, Марья!

– Что вам, барыня? – вдруг отозвалась Марья из кухни.

– Ты здесь? Да что ж теперь делать! Полечу я к ней... Эх ты, рохля, рохля!

– А я – к Ламберту! – завопил я, – и задушу его, если надо!

– Барыня! – пропищала вдруг из кухни Марья, – тут какая-то вас очень спрашивает...

Но она еще не успела договорить, как "какая-то" стремительно, с криком и воплем ворвалась сама из кухни. Это была Альфонсинка. Не стану описывать сцены в полной подробности; сцена была – обман и подделка, но должно заметить, что сыграла ее Альфонсинка великолепно. С плачем раскаяния и с неистовыми жестами она затрещала (по-французски, разумеется), что письмо она тогда взрезала сама, что оно теперь у Ламберта и что Ламберт вместе с "этим разбойником", cet homme noir, [1] хотят зазвать Madame la générale [2] и застрелить ее, сейчас, через час... что она узнала все это от них и что вдруг ужасно испугалась, потому что у них увидела пистолет, le pistolet, и теперь бросилась сюда к нам, чтоб мы шли, спасли, предупредили... Cet homme noir...

Одним словом, все это было чрезвычайно правдоподобно, даже самая глупость некоторых Альфонсинкиных разъяснений усиливала правдоподобие.

[1] - Этим черным человеком (франц.). [2] - Генеральшу (франц.).