Записки из мертвого дома - Часть вторая - Глава 4. Акулькин муж
– Стал я это перед ней тогда, тут же с постели, на коленки, руки сложил: "Матушка, говорю, Акулина Кудимовна, прости ты меня, дурака, в том, что я тебя тоже за такую почитал. Прости ты меня, говорю, подлеца!" А она сидит передо мной на кровати, глядит на меня, обе руки мне на плеча положила, смеется, а у самой слезы текут; плачет и смеется... Я тогда как вышел ко всем: "Ну, говорю, встречу теперь Фильку Морозова – и не жить ему больше на свете!" А старики, так те уж кому молиться-то не знают: мать-то чуть в ноги ей не упала, воет. А старик и сказал: "Знали б да ведали, не такого бы мужа тебе, возлюбленная дочь наша, сыскали". А как вышли мы с ней в первое воскресенье в церковь: на мне смушачья шапка, тонкого сукна кафтан, шаровары плисовые; она в новой заячьей шубке, платочек шелковый, – то есть я ее стою и она меня стоит: вот как идем! Люди на нас любуются: я-то сам по себе, а Акулинушку тоже хоть нельзя перед другими похвалить, нельзя и похулить, а так что из десятка не выкинешь...
– Ну и хорошо.
– Ну и слушай. Я после свадьбы на другой же день, хоть и пьяный, да от гостей убег; вырвался этто я и бегу: "Давай, говорю, сюда бездельника Фильку Морозова, – подавай его сюда, подлеца!" Кричу по базару-то! Ну и пьян тоже был; так меня уж подле Власовых изловили да силком три человека домой привели. А по городу-то толк идет. Девки на базаре промеж себя говорят: "Девоньки, умницы, вы что знаете? Акулька-то честная вышла". А Филька-то мне мало время спустя при людях и говорит: "Продай жену – пьян будешь. У нас, говорит, солдат Яшка затем и женился: с женой не спал, а три года пьян был". Я ему говорю: "Ты подлец!" – "А ты, говорит, дурак. Ведь тебя нетрезвого повенчали. Что ж ты в эфтом деле, после того, смыслить мог?" Я домой пришел и кричу: "Вы, говорю, меня пьяного повенчали!" Мать было тут же вцепилась. "У тебя, говорю, матушка, золотом уши завешаны. Подавай Акульку!" Ну, и стал я ее трепать. Трепал я ее, брат, трепал, часа два трепал, доколе сам с ног не свалился; три недели с постели не вставала.
– Оно, конечно, – флегматически заметил Черевин, – их не бей, так они... а разве ты ее застал с полюбовником-то?
– Нет, застать не застал, – помолчав и как бы с усилием заметил Шишков. – Да уж обидно стало мне очень, люди совсем задразнили, и всему-то этому коновод был Филька. "У тебя, говорит, жена для модели, чтобы люди глядели". Нас, гостей, созвал; такую откупорку задал: "Супруга, говорит, у него милосердивая душа, благородная, учтивая, обращательная, всем хороша, во как у него теперь! А забыл, парень, как сам ей дегтем ворота мазал?" Я-то пьян сидел, а он как схватит меня в ту пору за волосы, как схватит, пригнул книзу-то: "Пляши, говорит, Акулькин муж, я тебя так буду за волоса держать, а ты пляши, меня потешай!" – "Подлец ты!" – кричу. А он мне: "Я к тебе с канпанией приеду и Акульку, твою жену, при тебе розгами высеку, сколько мне будет угодно". Так я, верь не верь, после того целый месяц из дому боялся уйти: приедет, думаю, обесчествует. Вот за это самое и стал ее бить...
– Да чего ж бить-то? Руки свяжут, язык не завяжут. Бить тоже много не годится. Накажи, поучи, да и обласкай. На то жена.
Шишков некоторое время молчал.