Записки из мертвого дома - Часть вторая - Глава 4. Акулькин муж
– Я в тот день целый день ей ни слова не говорил... Только к вечеру: "Акулька! я тебя теперь убью, говорю". Ночь-то этто не спится, вышел в сени кваску испить, а тут и заря заниматься стала. Я в избу вошел. "Акулька, говорю, собирайся на заимку ехать". А я еще и допрежь того собирался, и матушка знала, что поедем. "Вот это, говорит, дело: пора страдная, а работник, слышно, там третий день животом лежит". Я телегу запрег, молчу. Из нашего-то города как выехать, тут сейчас тебе бор пойдет на пятнадцать верст, а за бором-то наша заимка. Версты три бором проехали, я лошадь остановил: "Вставай, говорю, Акулина; твой конец пришел". Она смотрит на меня, испужалась, встала передо мной, молчит. "Надоела ты мне, говорю; молись богу!" Да как схвачу ее за волосы: косы-то были такие толстые, длинные, на руку их замотал, да сзади ее с обеих сторон коленками придавил, вынул нож, голову-то ей загнул назад да как тилисну по горлу ножом... Она как закричит, кровь-то как брызнет, я нож бросил, обхватил ее руками-то спереди, лег на землю, обнял ее и кричу над ней, ревма-реву; и она кричит, и я кричу; вся трепещет, бьется из рук-то, а кровь-то на меня, кровь-то – и на лицо-то и на руки так и хлещет, так и хлещет. Бросил я ее, страх на меня напал, и лошадь бросил, а сам бежать, бежать, домой к себе по задам забежал, да в баню: баня у) нас такая старая, неслужащая стояла; под полок забился и сижу там. До ночи там просидел.
– А Акулька-то?
– А она-то, знать, после меня встала и тоже домой пошла. Так ее за сто шагов уж от того места потом нашли.
– Недорезал, значит.
– Да... – Шишков на минуту остановился.
– Этта жила такая есть, – заметил Черевин, – коли ее, эту самую жилу, с первого раза не перерезать, то все будет биться человек, и сколько бы крови ни вытекло, не помрет.
– Да она ж померла. Мертвую повечеру-то нашли. Дали знать, меня стали искать и разыскали уж к ночи, в бане... Вот уж четвертый год, почитай, здесь живу, – прибавил он помолчав.
– Гм... Оно, конечно, коли не бить – не будет добра, – хладнокровно и методически заметил Черевин, опять вынимая рожок. Он начал нюхать, долго и с расстановкой. – Опять-таки тоже, парень, – продолжал он, – выходишь ты сам по себе оченно глуп. Я тоже этак свою жену с полюбовником раз застал. Так я ее зазвал в сарай; повод сложил надвое. "Кому, говорю, присягаешь? Кому присягаешь?" Да уж драл ее, драл, поводом-то, драл-драл, часа полтора ее драл, так она мне: "Ноги, кричит, твои буду мыть да воду эту пить". Овдотьей звали ее.