Зимние заметки о летних впечатлениях

По записной моей книжке приходится, что я теперь сижу в вагоне и приготовляюсь на завтра к Эйдткунену, то есть к первому заграничному впечатлению, и у меня подчас даже сердце вздрагивает. Как это вот я увижу наконец Европу, я, который бесплодно мечтал о ней почти сорок лет, я, который еще с шестнадцати лет, и пресерьезно, как Белопяткин у Некрасова,

"Фу ты черт! – подумал я, – точно на иноплеменников каких собираются. Военный совет – да и только".

– Да помилуйте, про что вы говорите, – скажет другой. – Вы про Париж хотели, да на розги съехали. Где же тут Париж?

Вы думаете, что это надуванье, вздор, что никогда такого деда и на свете не было. Но клянусь вам, что я сам лично в детстве моем, когда мне было десять лет от роду, читал одну книжку екатерининского времени, в которой и прочел следующий анекдот. Я тогда же его затвердил наизусть – так он приманил меня – и с тех пор не забыл:

"...У нас был нашего полку первой роты капитан, по прозванию Гвоздилов; жена у него была такая изрядная-изрядная молодка. Так, бывало, он рассерчает за что-нибудь, а больше хмельной; так веришь ли богу, мать моя, что гвоздит он, гвоздит ее, бывало, в чем душа останется, а ни дай, ни вынеси за што. Ну мы, наша сторона дело, а ино наплачешься, на нее глядя.

А, впрочем, что же я грешу. Ведь я грешу! Это оттого, что я слишком скоро от дедов к внукам перепрыгнул. Были и промежутки. Вспомните Чацкого. Это и не наивно-плутоватый дед, это и не самодовольный потомок, фертом стоящий и все порешивший. Чацкий – это совершенно особый тип нашей русской Европы, это тип милый, восторженный, страдающий, взывающий и к России, и к почве, а между тем все-таки уехавший опять в Европу, когда надо было сыскать,

– Эти господа недолго посидели, – начал я, с любопытством смотря на него.

– То-то... я ведь тотчас же заметил давеча, что вы не догадываетесь.

– О, это без сомнения! Я уж несколько раз здесь проезжал. Нас указали им еще в таможне, когда читали наши паспорты, сообщили им наши имена и проч. Ну вот они и сели, чтобы нас проводить.

– Да помилуйте, они на нас совсем и не смотрели. Они в окошки смотрели.

– Но ведь я сообщил... паспорт мой у вас.

– О да, это будет лучше всего, – поддакнул супруг.

– То есть как это рост?

– Я думаю, столько-то, – решил муж, определяя мой рост на глазомер в метрах.

– Позвольте, мсье, – продолжала она, кладя перо, вставая со стула и подходя ко мне с самым любезным видом, – вот сюда, два шага, к окну. Надо разглядеть цвет ваших глаз. Гм, светлые...

– О мсье, это необ-хо-димо!..

– О мсье!.. – скрепил муж с торжественностью, и даже умиление изобразилось на лице его.

– Да о ком вы говорите? Кто ежится?

И вот в самом последнем отчаянии социалист провозглашает наконец: Liberté, égalité, fraternité où la mort. [8] Ну, уж тут нечего говорить, и буржуа окончательно торжествует.

Новое качество, открытое в Гарибальди, долженствовало быть для всех интересным.