Бывшие люди - Глава 2
– Нет, вы не нужны, здесь таких, как вы, много... – сказал ротмистр, отворачиваясь от человечка.
– Значит, до свидания! – Человечек пошел к двери и оттуда тихо попросил: – Ежели что случится... вы известите в редакцию... Моя фамилия – Рыжов. Я написал бы маленький некролог, ведь все-таки он был, знаете, деятель прессы...
– Гм, некролог, говорите? Двадцать строк – сорок копеек? Я лучше сделаю: когда он умрет, я отрежу ему одну ногу и пришлю в редакцию на ваше имя. Это для вас выгоднее, чем некролог, дня на три хватит... у него ноги толстые... Ели же вы его все там живого...
Человечек как-то странно фыркнул и исчез. Ротмистр сел на нары рядом с учителем, пощупал рукой его лоб, грудь и позвал его:
– Филипп!
Звук глухо отдался в грязных стенах ночлежки и замер.
– Это, брат, нелепо! – сказал ротмистр, тихонько приглаживая рукой растрепанные волосы неподвижного учителя. Потом ротмистр прислушался к его дыханию, горячему и прерывистому, посмотрел в лицо, осунувшееся и землистое, вздохнул и, строго нахмурив брови, осмотрелся вокруг. Лампа была скверная: огонь в ней дрожал, и по стенам ночлежки молча прыгали черные тени. Ротмистр стал упорно смотреть на их безмолвную игру, разглаживая себе бороду.
Пришел Тяпа с ведром воды, поставил его на нары рядом с головой учителя и, взяв его руку, поднял на своей руке, как бы взвешивая.
– Не надо воды, – махнул рукой ротмистр.
– Попа надо, – уверенно сказал старый тряпичник.
– Ничего не надо, – решил ротмистр.
Они помолчали, глядя на учителя.
– Пойдем выпьем, старый черт!
– А он?
– Ты ему поможешь?
Тяпа повернулся к учителю спиной, и они вышли на двор.
– Что там? – спросил Объедок, обращая к ротмистру свою острую морду.
– Ничего особенного. Умирает человек... – кратко сообщил ротмистр.
– Избили его? – поинтересовался Объедок.
Ротмистр не ответил, он пил водку.
– Как будто знал, что у нас есть чем поминки о нем справить, – сказал Объедок, закуривая папиросу.
Кто-то засмеялся, кто-то тяжело вздохнул. Дьякон вдруг как-то напрягся, пошлепал губами, потер лоб и дико взвыл:
– Иде же праведний у-по-ко-я-ются-а!
– Ты! – зашипел Объедок, – что орешь?
– Дай ему в рожу! – посоветовал ротмистр.
– Дурак! – раздался хрип Тяпы. – Когда человек кончается, нужно, чтобы тихо было.
Было достаточно тихо: и в небе, покрытом тучами, грозившем дождем, и на земле, одетой мрачной тьмой осенней ночи. Порой раздавался храп уснувших, бульканье наливаемой водки, чавканье. Дьякон что-то бормотал. Тучи плыли так низко, что казалось – вот они заденут за крышу старого дома и опрокинут его на группу этих людей.
– А... скверно на душе, когда умирает человек близкий... – заикаясь, проговорил ротмистр и склонил голову на грудь.
Никто ему не ответил.
– Среди вас – он был лучший... самый умный и порядочный. Мне жалко его...
– Со-о святы-ими упоко-ой... пой, кривая шельма! – забурлил дьякон, толкая в бок своего друга, дремавшего рядом с ним.
– Молчать!.. ты! – злым шепотом, воскликнул Объедок, вскакивая на ноги.
– Я его ударю по башке, – предложил Мартьянов, поднимая голову с земли.
– А ты не спишь? – необычайно ласково сказал Аристид Фомич. – Слышал? Учитель-то у нас...
Мартьянов тяжело завозился на земле, встал, посмотрел на полосы света, исходившего из двери и окон ночлежки, качнул головой и молча сел рядом с ротмистром.
– Выпьем? – предложил тот. Ощупью отыскав стаканы, они выпили.
– Пойду посмотрю... – сказал Тяпа, – может, ему надо чего.
– Гроб надо... – усмехнулся ротмистр.