Емельян Пиляй - Текст произведения
Емельян, всегда веселый, видимо унывал, и я, замечая это, стал пытаться развлечь его.
– Ну-ка, Емеля, расскажи что-нибудь!
– Рассказал бы я тебе, брат, да говорилка слаба стала, потому – брюхо пустует. Брюхо в человеке – главное дело, и какого хочешь урода найди – а без брюха не найдешь, дудки! А как брюхо покойно, значит и душа жива; всякое деяние человеческое от брюха происходит...
Он помолчал.
– Эх, брат, коли бы теперь тысячу рублей море мне швырнуло – бац! Сейчас открыл бы кабак; тебя в приказчики, сам устроил бы под стойкой постель и прямо из бочонка в рот себе трубку провел. Чуть захотелось испить от источника веселия и радости, сейчас я тебе команду: "Максим, отверни кран!" – и буль-буль-буль – прямо в горло. Глотай, Емеля! Хо-орошее дело, бес меня удави! А мужика бы этого, черноземного барина – ух ты! – грабь – дери шкуру!.. выворачивай наизнанку. Придет опохмеляться: "Емельян Павлыч! дай в долг стаканчик!" – "А?.. Что?.. В долг?! Не дам в долг!" – "Емельян Павлыч, будь милосерд!" – "Изволь, буду: вези телегу, шкалик дам". Ха-ха-ха! Я бы его, черта тугопузого, пронзил!
– Ну, что уж ты так жестоко! Смотри-ка – вон он голодает, мужик-то.
– Как-с? Голодает?.. А я не голодаю? Я, братец ты мой, со дня моего рождения голодаю, а этого в законе не писано. Н-да-с! Он голодает – почему? Неурожай? У него сначала в башке неурожай, а потом уже на поле, вот что! Почему в других-прочих империях неурожая нет?! Потому, что там у людей головы не затем приделаны, чтоб можно было в затылке скрести; там думают, – вот что! Там, брат ты мой, дождь можно отложить до завтра, коли он сегодня не нужен, и солнце можно на задний план отодвинуть, коли оно слишком усердствует. А у нас какие свои меры есть? Никаких мер, братец ты мой... Нет, это что! Это все шутки. А вот кабы действительно тысячу рублей и кабак, это бы дело серьезное...
Он замолчал и по привычке полез за кисетом, вынул его, выворотил наизнанку, посмотрел и, зло плюнув, бросил в море.
Волна подхватила грязный мешочек, понесла было его от берега, но, рассмотрев этот дар, негодующе выбросила снова на берег.
– Не берешь? Врешь, возьмешь! – Схватив мокрый кисет, Емельян сунул в него камень и, размахнувшись, бросил далеко в море.
Я засмеялся.
– Ну, что ты скалишь зубы-то?.. Люди тоже! Читает книжки, с собой их носит даже, а понимать человека не умеет! Кикимора четырехглазая!
Это относилось ко мне, и по тому, что Емельян назвал меня четырехглазой кикиморой, я заключил, что степень его раздражения против меня очень сильна: он только в моменты острой злобы и ненависти ко всему существующему позволял себе смеяться над моими очками; вообще же это невольное украшение придавало мне в его глазах столько веса и значения, что в первые дни знакомства он не мог обращаться ко мне иначе, как на "вы" и тоном, полным почтения, несмотря на то, что я в паре с ним грузил уголь на какой-то румынский пароход и весь, так же как и он, был оборван, исцарапан и черен, как сатана.
Я извинился перед ним и, желая его успокоить до некоторой степени, начал рассказывать о заграничных империях, пытаясь доказать ему, что его сведения об управлении облаками и солнцем относятся к области мифов.