Ледоход - Текст произведения
Жуткое ощущение опасности ударило в сердце; ноги, почувствовав, что лед уходит из-под них, как-то сами собою вскинулись, понесли тело на песок, где торчали голые прутья ивняка, обломанные зимними вьюгами, – там уже валялись Боев, солдат, Будырин и оба Дятловы. Мордвин бежал рядом со мною и сердито ругался, а Осип – шагал сзади, покрикивая:
– Не лай, Народец...
– Да ведь как же, дядя Осип...
– Так же все, как было.
– Застряли мы тут суток на двое...
– И посидишь.
– А праздник?
– Без тебя отпразднуют в сем году...
Солдат, сидя на песке, раскуривал трубку и хрипел:
– Струсили... три пятка сажен места до берегу, а вы – бежать сломя голову...
– Ты первый побег, – сказал Мокей.
Но солдат продолжал:
– А чего испугались? Христос-батюшко и то помер...
– Чать, он воскрес опосля того, – обиженно пробормотал мордвин, а Боев заорал на него:
– Ты – молчи, щенок! Твое дело рассуждать про то? Воскрес? Седни – пятница, а не воскресение!
В голубой пропасти между облаков вспыхнуло мартовское солнце, лед засверкал, смеясь над нами. Осип поглядел из-под ладони на опустевшую реку и сказал:
– Встала... Только это – ненадолго...
– Отрезало нас от праздника, – угрюмо проговорил Сашок.
Безбородое, безусое лицо мордвина, темное и угловатое, как неочищенная картофелина, сердито сморщилось, он часто мигал и ворчал:
– Сиди тут... Ни хлеба, ни денег... У людей – радость, а мы... Жадностям служим, как собаки все одно...
Осип, не отводя глаз от реки и, видимо, думая о чем-то другом, говорит, словно сквозь сон:
– Тут вовсе не жадности, а – надобности! Быки-ледорезы – для чего? Охранять ото льда баржи и все такое. Лед – глупый, он навалится на караван, и – прощай имущество...
– А – наплевать... наше оно, что ли?
– Толкуй с дураком...
– Чинили бы раньше...
Солдат скорчил лицо в страшную гримасу и крикнул:
– Цыц, мордва народская!
– Встала, – повторил Осип. – М-да...
На караване орали матросы, а с реки веяло холодом и злою, подстерегающей тишиной. Узор вешек, раскинутый по льду, изменился, и все казалось измененным, полным напряженного ожидания.
Кто-то из молодых парней спросил, тихонько и робко:
– Дядя Осип – как же?
– Чего? – дремотно отозвался он.
– Так нам и сидеть тут?
Боев, явно издеваясь, гнусаво заговорил:
– Отлучил господь вас, ерников, от святого праздника своего, что-о?
Солдат поддержал товарища – вытянул руку с трубкой к реке и, посмеиваясь, бормотал:
– Охота в город? Идите! И лед пойдет. Авось утопнете, а то – в полицию возьмут... на праздник-то – хорошо!..
– Это совсем верно, – сказал Мокей.
Солнце спряталось, река потемнела, а город стало видно ясней – молодежь уставилась на него сердитыми и грустными глазами и замолчала, замерла.
Мне было скучно и тяжко, как всегда бывает, когда видишь, что все вокруг тебя думают разно и нет единого желания, которое могло бы связать людей в целостную, упрямую силу. Хотелось уйти от них и шагать по льду одному.
Осип, точно вдруг проснувшись, встал на ноги, снял шапку и, перекрестясь на город, сказал очень просто, спокойно и властно:
– Ну-кось, ребята, айда с богом...
– В город? – воскликнул Сашок, вскакивая.
Солдат, не двигаясь, уверенно заявил:
– Потонем!
– Тогда – оставайся.
И, оглянув всех, Осип крикнул:
– Ну, шевелись, живо!
Все поднялись, сбились в кучу; Боев, поправляя инструменты в пещере, заныл:
– Сказано – иди, стало быть – надо идти! Кем приказано – того и ответ...