Мещане - Акт третий
Перчихин. Тесть? Вона! Не захочет этот тесть никому на шею сесть... их ты! На камаринского меня даже подбивает с радости... Да я теперь – совсем свободный мальчик! Теперь я – так заживу-у! Никто меня и не увидит... Прямо в лес – и пропал Перчихин! Ну, Поля! Я, бывало, думал, дочь... как жить будет? и было мне пред ней даже совестно... родить – родил, а больше ничего и не могу!.. А теперь... теперь я... куда хочу уйду! Жар-птицу ловить уйду, за самые за тридесять земель!
Акулина Ивановна. Как же уйдешь ты! От счастья не уходят...
Перчихин. Счастье? Мое счастье в том и состоит, чтобы уходить... А Полька будет счастлива... она будет! С Нилом-то? Здоровый, веселый, простой... У меня даже мозги в голове пляшут... а в сердце – жаворонки поют! Ну, – везет мне! (Притопывая.) Поля Нила подцепила, она мило поступила... Их ты! Люли-малина!
Бессеменов (входит. Он в пальто, в руке картуз). Опять пьян!
Перчихин. С радости! Слыхал? Палагея-то? (Радостно смеется.) За Нила выходит! а? Здорово, а?
Бессеменов (холодно и жестко). Нас это не касается... Мы свое получим...
Перчихин. А я все думал, что Нил на Татьяне намерен жениться...
Бессеменов. Что-с?
Перчихин. Правое слово! Потому видимо было, что Татьяна не прочь... и глядела она на него так... эдак, знаешь... ну, как следует, и вообще... и все прочее... а? Друг...
Бессеменов (спокойно и злобно). Вот что я тебе скажу, милый... Ты хоть и дурак, но должен понимать, что про девицу говорить такие подлые слова не позволено. Это – раз! (Постепенно повышая голос.) Засим: на кого и как глядела твоя дочь и кто как на нее глядел и что она за девица, – я не говорю, а только скажу одно: ежели она выходит за Нила – туда ей и дорога! Потому обоим им – цена грош, и хоть оба они мне обязаны очень многим, но я отныне на них плюю! Это – два! Ну-с, а теперь вот что: хоша мы с тобой и дальние родственники, но, однако, погляди на себя – что ты такое? Золоторотец. И скажи мне – кто это тебе разрешил прийти ко мне в чистую горницу в таком драном виде... в лаптищах и во всем этом уборе?
Перчихин. Что ты? Василий Васильич, – что ты, брат? Да разве я в первый раз эдак-то...
Бессеменов. Не считал разов и не хочу считать. Но вижу одно – коли ты так являешься, значит, уважения к хозяину дома у тебя нет. Опять говорю: кто ты? Нищий, шантрапа, рвань коричневая... слыхал? Это – три! И – пошел вон!
Перчихин (ошеломленный). Василий Васильич! За что? За какое...
Бессеменов. Вон! Не финти...
Перчихин. Опомнись! Я ни в чем пред тобой...
Бессеменов. Ну?! Ступай... а то...
Перчихин (уходя, с укором и сожалением). Эх, старик! Ну, и жаль мне тебя! Прощай!
(Бессеменов, выпрямившись, молча, твердыми, тяжелыми шагами ходит по комнате, суровый, мрачный. Акулина Ивановна моет посуду, боязливо следя за мужем, руки у нее трясутся, губы что-то шепчут.)
Бессеменов. Ты чего шипишь? Колдуешь, что ли?..
Акулина Ивановна. Я молитву... молитву, отец...
Бессеменов. Знаешь... не быть мне головой! Вижу, – не быть... Подлецы!
Акулина Ивановна. Ну что ты? Ай, батюшки... а? Да почему? Да еще, может быть...
Бессеменов. Что – может быть? Федька Досекин, слесарного цеха старшина, в головы метит... Мальчишка! Щенок!
Акулина Ивановна. Да еще, может, не выберут его... ты не кручинься...