Мои университеты - Глава 3
– Во-первых – не господин, господином он будет, когда выучится, а покамест просто студент, каких у нас тысячи. Во-вторых – что значит – хорош?
– Веселый. Молодой.
– Во-первых – паяц в балагане тоже веселый...
– Паяц – за деньги веселится.
– Цыц! Во-вторых – и кобель кутенком бывает...
– Паяц – вроде обезьяны...
– Цыц, сказал я, между прочим! Слышала?
– Ну, слышала.
– То-то...
И Никифорыч, укротив жену, советует мне:
– Вот – познакомься-ко с Плетневым, – очень интересный!
Так как он видел меня с Плетневым на улице, вероятно, не один раз, я говорю:
– Мы знакомы.
– Да? Так...
В его словах звучит досада, он порывисто двигается, брякают медали. А я – насторожился: мне было известно, что Плетнев печатает на гектографе некие листочки.
Женщина, толкая меня ногою, лукаво подзадоривает старика, а он, надуваясь павлином, распускает пышный хвост своей речи. Шалости супруги его мешают мне слушать, и я снова не замечаю, когда изменился его голос, стал тише, внушительнее.
– Незримая нить – понимаешь? – спрашивает он меня и смотрит в лицо мое округленными глазами, точно испугавшись чего-то. – Прими государь-императора за паука...
– Ой, что ты! – воскликнула женщина.
– Тебе – молчать! Дура, – это говорится для ясности, а не в поношение, кобыла! Убирай самовар...
Сдвинув брови, прищурив глаза, он продолжает внушительно:
– Незримая нить – как бы паутинка – исходит из сердца его императорского величества государь-императора Александра Третьего и прочая, – проходит она сквозь господ министров, сквозь его высокопревосходительство губернатора и все чины вплоть до меня и даже до последнего солдата. Этой нитью все связано, все оплетено, незримой крепостью ее и держится на веки вечные государево царство. А – полячишки, жиды и русские подкуплены хитрой английской королевой, стараются эту нить порвать где можно, будто бы они – за народ!
Грозным шепотом он спрашивает, наклоняясь ко мне через стол:
– Понял? То-то. Я тебе почему говорю? Пекарь твой хвалит тебя, ты, дескать, парень умный, честный и живешь – один. А к вам, в булочную, студенты шляются, сидят у Деренковой по ночам. Ежели – один, понятно. Но – когда много? А? Я против студентов не говорю – сегодня он студент, а завтра – товарищ прокурора. Студенты – хороший народ, только они торопятся роли играть, а враги царя – подзуживают их! Понимаешь? И еще скажу...
Но он не успел сказать – дверь широко распахнулась, вошел красноносый маленький старичок с ремешком на кудрявой голове, с бутылкой водки в руке и уже выпивший.
– Шашки двигать будем? – весело спросил он и тотчас весь заблестел огоньками прибауток.
– Тесть мой, жене отец, – с досадой, угрюмо сказал Никифорыч.
Через несколько минут я простился и ушел, лукавая баба, притворяя за мною дверь будки, ущипнула меня, говоря:
– Облака-то какие красные – огонь!
В небе таяло одно маленькое золотистое облако.
Не желая обижать учителей моих, я скажу все-таки, что будочник решительнее и нагляднее, чем они, объяснил мне устройство государственного механизма. Где-то сидит паук, и от него исходит, скрепляя, опутывая всю жизнь, "незримая нить". Я скоро научился всюду ощущать крепкие петельки этой нити.
Поздно вечером, заперев магазин, хозяйка позвала меня к себе и деловито сообщила, что ей поручено узнать – о чем говорил со мною будочник?