На плотах - Глава 1
– Слышу-у! Эх ты, тюря! – дразнится Сергей и хохочет. – Дела! – продолжает он, подзадориваемый апатией Митрия. – Ну и старик – черт! Женил сына, отбил сноху и – прав! Старый галман!
Митрий молчит и смотрит назад по реке, где тоже образовалась стена густых облаков.
Теперь облака везде, и кажется, что плоты не плывут, а неподвижно стоят в этой густой и черной воде, подавленной тяжелыми темно-серыми грудами туч, – упав в нее с неба, они заградили ей путь.
Река кажется бездонным омутом, со всех сторон окруженным горами, высокими до неба и одетыми густым покровом тумана.
Кругом – томительно тихо, и вода точно ждет чего-то, слабо поплескивая на плоты. Много грусти и какой-то робкий вопрос слышится в этом бедном звуке, единственном среди ночи и еще более оттеняющем ее тишину...
– Ветру бы теперь дунуть... – говорит Сергей. – Нет, не надо ветру – ветер дождя нагонит, – возражает он сам себе, набивая трубку.
Вспыхивает спичка, слышно хрипение в засоренном чубуке, и красный огонек, то разгораясь, то угасая, освещает ныряющее во тьме широкое лицо Сергея.
– Митрий! – раздается его голос. Теперь он менее угрюм, и в нем яснее звучит насмешливая нота.
– А? – вполголоса отвечает Митрий, не отводя глаз из дали, где он пристально рассматривает что-то большими и грустными глазами.
– Как же это, брат ты мой, а?
– Чего? – отзывается Митрий недовольно.
– Женился-то?! Смехи! Как это было-то? Ну, пошли вы, значит, с женой спать? Ну, как же?!
– Эй, вы, там! По-оглядыва-ай! – угрожающе пронеслось над рекой.
– Ишь ревет, снохач анафемский! – с восхищением отмечает Сергей и снова возвращается к своей теме. – Ну, скажи, что ли? Мить! Скажи, чай! а?
– Отстань, Серега! – говорил ведь! – просительно шепчет Митрий; но, должно быть, зная, что от Сергея не отвяжешься, торопливо начинает: – Ну, пришли мы спать. Я и говорю ей: "Не могу я мужевать с тобой, Марья. Ты девка здоровая, я человек больной, хилый. И совсем я жениться не желал, а батюшка, мол, силком меня – женись, говорит, да и все! Я, мол, вашу сестру не люблю, а тебя больше всех. Бойка больно... Да... И ничего я этого не могу... понимаешь... Пакость одна да грех... Дети тоже... За них ответ богу дать надо..."
– Пакость! – взвизгивает Сергей и громогласно хохочет. – Ну и что ж она, Марька-то? а?
– Ну... "Что же, говорит, мне делать теперь?" Плачет сидит. "Чем, говорит, я тебе не по сердцу? Али, говорит, я уродина какая?" Бесстыдница она, Серега!.. "Что же, говорит, мне с моим здоровьем к свекру, что ли, идти?" Я говорю: "Как хошь, мол... Куда хошь иди. Мне, мол, супротив души невозможно поступить... Дедушка Иван говорил – смертный грех это дело. Скоты мы с тобой, что ли, мол?" Плачет все. "Загубили, говорит, мою девичью красоту". Жалко ее было мне. "Ничего, мол, как-нибудь обойдесся. А то, мол, в монастырь иди". Она ругаться: "Дурак ты, говорит, Митька, подлец..."
– А, б-батюшки! – восхищенным шепотом шипит Сергей. – Так ты ей и отколол – в монастырь?
– Так и сказал, – просто говорит Митя.
– А она тебя – дураком? – повышает тон Сергей.
– Да... обругала.