У одного из передних весел стоял Силан Петров, в красной рубахе с расстегнутым воротом, обнажавшим его могучую шею и волосатую, прочную, как наковальня, грудь. Шапка сивых волос нависла ему на лоб, и из-под нее усмехались большие, горячие, карие глаза. По локоть засученные рукава рубахи обнажали жилистые руки, крепко державшие весло, и, немного подавшись корпусом вперед, он что-то зорко высматривал в густой тьме дали.
Марька стояла в трех шагах от него, к течению боком, и с улыбкой поглядывала на широкогрудую фигуру милого. Оба молчали, занятые наблюдением: он – за далью, она – за игрой его живого бородатого лица.
– Костер рыбацкий, должно! – поворотился он к ней лицом. – Ничего. Держим прямо! О-ох! – выдохнул он из себя целый столб горячего воздуха, ровно ударив веслом влево и мощно проводя им по воде. – Не натужься больно-то, Машурка! – заметил он, видя, что и она делает тоже ловкое движение своим веслом.
Кругленькая, полная, с черными бойкими глазами и румянцем во всю щеку, босая, в одном мокром сарафане, приставшем к ее телу, – она повернулась к Силану лицом и, ласково улыбаясь, сказала:
– Уж больно ты бережешь меня. Чай, я слава те господи!
– Целую – не берегу! – передернул плечами Силан.
– И не след! – вызывающе прошептала она.
Они замолчали, оглядывая друг друга жадными взглядами.
Под плотами задумчиво журчала вода. Справа, далеко где-то, запели петухи.
Чуть заметно колыхаясь под ногами, плоты плыли вперед, туда, где тьма уже редела и таяла, а облака принимали более резкие очертания и светлые оттенки.
– Силан Петрович! Знаешь, чего они там визжали? Я знаю, право слово, знаю! Это Митрий жалился на нас Сережке, да и проскулил так-то жалобно с тоски, а Сережка-то и ругнул нас.
Марья пытливо уставилась в лицо Силана, теперь, после ее слов, суровое и холодно упрямое.
– Ну, так что? – коротко спросил он.
– Так. Ничего.
– А коли ничего, так и говорить было нечего.
– Да ты не серчай!
– На тебя-то? И рад бы иной раз, да не в силу.
– Любишь Машку? – шаловливо прошептала она, наклонясь к нему.
– Э-эх! – выразительно крякнул Силан и, протянув к ней спои сильные руки, сквозь зубы сказал: – Иди, что ли... Не задорь...
Она изогнулась, как кошка, и мягко прильнула к нему.
– Опять собьем плоты-то! – шептал он, целуя ее лицо, горевшее под его губами.
– Будет уж! Светает... Видно нас с того конца.
Она попыталась оттолкнуться от него. Но он еще крепче прижал ее рукой.
– Видно? Пускай видят! Пускай все видят! Плюю на всех. Грех делаю, точно. Знаю. Ну что ж? Подержу ответ господу. А все ж таки женой ты его не была. Свободная, стало быть, ты сама своя... Тяжко ему? Знаю. А мне? Али снохачом быть лестно? Хоть оно, положим, ты не жена ему... А все ж! С моим-то почетом – каково мне теперь? А перед богом не грех? Грех! Все знаю! И все преступил. Потому – стоит. Один раз на свете-то живут, и кажинный день умереть можно. Эх, Марья! Месяц бы мне один погодить Митьку-то женить! Ничего бы этого не было. Сейчас бы после смерти Анфисы сватов к тебе заслал – и шабаш! В законе. Без греха, без стыда. Ошибка моя была. Сгрызет она мне лет пяток-десяток, ошибка эта. Умрешь от нее раньше смерти...
– Ну ладно, брось, не тревожь себя. Было говорено про это не раз уж, – прошептала Марья и, тихонько освободившись от его объятий, подошла к своему веслу. Он стал работать порывисто и сильно, как бы желая дать исход той тяжести, что легла ему на грудь и омрачила его красивое лицо.
Светало.