Проходимец - Глава 1. Встреча с ним
– Ну... думаю, что я человек, которому в жизни тесно. Жизнь узка, а я – широк... Может быть, это неверно. Но на свете есть особый сорт людей, родившихся, должно быть, от Вечного жида. Особенность их в том, что они никак не могут найти себе на земле места и прикрепиться к нему. Внутри их живет тревожный зуд желания чего-то нового... Мелкие из них никогда не могут выбрать себе штанов по вкусу, и от этого всегда не удовлетворены, несчастны, крупных ничто не удовлетворяет – ни деньги, ни женщины, ни почет... Таких людей не любят: они дерзновенны и неуживчивы. Ведь большинство ближних – пятачки, ходовая монета... и вся разница между ними только в годах чеканки. Этот– стерт, тот – поновее, но цена им одна, материал их одинаков, и во всем они тошнотворно схожи друг с другом. А я не пятак, – хотя, может быть, я семишник... Вот и все!
Он говорил, скептически усмехаясь, и мне казалось, что он сам не верит себе. Но он возбуждал во мне жадное любопытство, я решил идти за ним, пока не узнаю, – кто он? Было ясно, что это так называемый "интеллигентный человек". Их много среди бродяг, все они – мертвые люди, потерявшие всякое уважение к себе, лишенные способности к самооценке, и живут лишь тем, что с каждым днем своей жизни падают все ниже в грязь и гадость; потом растворяются в ней и исчезают из жизни.
Но у Промтова было что-то твердое, стойкое. Он не жаловался на жизнь, как это делают все.
– Ну что же? Идем? – предложил он.
– Идем!
Согретые чаем и солнцем, мы пошли берегом реки вниз по ее течению.
– А вы как добываете пропитание? – спросил я Промтова. – Работаете?
– Ра-аботаю? Нет, я до этого не охотник...
– Но как же?
– А – вот увидите!
Он замолчал. Потом, пройдя несколько шагов, стал насвистывать сквозь зубы какую-то веселую песню. Глаза его уверенно и зорко оглядывали степь, и шагал он твердо, как человек, идущий к цели.
Я смотрел на него, и желание понять, с кем я имею дело, сильнее разгоралось во мне.
...Когда мы вошли в улицу села, к нам под ноги бросилась маленькая собака и с громким лаем стала вертеться вокруг нас. При каждом взгляде на нее она, пугливо взвизгивая, отскакивала в сторону, как мяч, и снова бросалась на нас, ожесточенно лая. Выбегали ее подруги, но они не отличались таким усердием: тявкнут раз-два и скроются. Их равнодушие, кажется, еще более возбуждало рыжую собачонку.
– Видите, какая подлая натура? – сказал Промтов, кивая головой на ревностную собаку. – И ведь лжет она, понимает, что лаять не нужно, она не зла – она труслива, но – желает выслужиться перед хозяином. Черта чисто человеческая и, несомненно, воспитана в ней человеком. Портят люди зверей... Скоро наступит время, когда и звери будут такими же неискренними, как вот мы с вами...
– Благодарю, – сказал я.
– Не на чем. Однако мне нужно пострелять...
На его выразительном лице явилась скорбная мина, глаза стали глупыми, весь он согнулся, сжался, и лохмотья на нем встали стоймя, как плавники ерша.
– Надо обратиться к ближнему с просьбой о хлебе, – объяснил он мне свое превращение и стал зорко смотреть в окна хат. У одной хаты под окном стояла женщина, кормя грудью ребенка. Промтов поклонился ей и просительно сказал:
– Ненько моя! А дайте ж странним людям хлеба!
– Не прогневайтеся! – ответила женщина, окинув нас подозрительным взглядом.
– Чтоб у тебя в грудях сперло, суча дочка, – сурово пожелал ей мой спутник.
Женщина взвизгнула, как ужаленная, и бросилась к нам.
– Ах вы...