...За железный столик у двери ресторана сел человек в светлом костюме, сухой и бритый, точно американец, – сел и лениво поет:
– Га-агсон-н...
Все вокруг густо усеяно цветами акации – белыми и точно золото: всюду блестят лучи солнца, на земле и в небе – тихое веселье весны. Посредине улицы, щелкая копытами, бегут маленькие ослики, с мохнатыми ушами, медленно шагают тяжелые лошади, не торопясь, идут люди, – ясно видишь, что всему живому хочется как можно дольше побыть на солнце, на воздухе, полном медового запаха цветов.
Мелькают дети – герольды весны, солнце раскрашивает их одежки в яркие цвета; покачиваясь, плывут пестро одетые женщины, – они так же необходимы в солнечный день, как звезды ночью.
Человек в светлом костюме имеет странный вид: кажется, что он был сильно грязен и только сегодня его вымыли, но так усердно, что уж навсегда стерли с него все яркое. Он смотрит вокруг полинявшими глазами, словно считая пятна солнца на стенах домов и на всем, что движется по темной дороге, по широким плитам бульвара. Его вялые губы сложены цветком, он тихо и тщательно высвистывает странный и печальный мотив, длинные пальцы белой руки барабанят по гулкому краю стола – тускло поблескивают ногти, – а в другой руке желтая перчатка, он отбивает ею на колене такт. У него лицо человека умного и решительного – так жаль, что оно стерто чем-то грубым, тяжелым.
Почтительно поклонясь, гарсон ставит перед ним чашку кофе, маленькую бутылочку зеленого ликера и бисквиты, а за столик рядом – садится широкогрудый человек с агатовыми глазами, – щеки, шея, руки его закопчены дымом, весь он – угловат, металлически крепок, точно часть какой-то большой машины.
Когда глаза чистого человека устало останавливаются на нем, он, чуть приподнявшись, дотронулся рукою до шляпы и сказал, сквозь густые усы:
– Добрый день, господин инженер.
– Ба, снова вы, Трама!
– Да, это я, господин инженер...
– Нужно ждать событий, а?
– Как идет ваша работа?
Инженер сказал, с маленькой усмешкой на тонких губах:
– Мне кажется – нельзя беседовать одними вопросами, мой друг...
А его собеседник, сдвинув шляпу на ухо, открыто и громко смеется и сквозь смех говорит:
– О да! Но, честное слово, так хочется знать...
Пегий, шершавый ослик, запряженный в тележку с углем, остановился, вытянул шею и – прискорбно закричал, но, должно быть, ему не понравился свой голос в этот день, – сконфуженно оборвав крик на высокой ноте, он встряхнул мохнатыми ушами и, опустив голову, побежал дальше, цокая копытами.
– Я жду вашу машину с таким же нетерпением, как ждал бы новую книгу, которая обещает сделать меня умней...
Инженер сказал, прихлебывая кофе:
– Не совсем понимаю сравнение...
– Разве вы не думаете, что машина так же освобождает физическую энергию человека, как хорошая книга его дух?
– А! – сказал инженер, дернув головою вверх. – Так!
И спросил, ставя на стол пустую чашку:
– Вы, конечно, начнете агитацию?
– Я уже начал...
– Снова – стачки, беспорядки, да?
Тот пожал плечами, мягко улыбаясь.
– Если б можно было без этого...
Старуха в черном платье, суровая, точно монахиня, молча предложила инженеру букетик фиалок, он взял два и один протянул собеседнику, задумчиво говоря:
– У вас, Трама, такой хороший мозг, и, право, жаль, что вы – идеалист...
– Благодарю за цветы и комплимент. Вы сказали – жаль?
– Да! Вы, в сущности, поэт, и вам надо учиться, чтобы стать дельным инженером...
Трама, тихонько смеясь, обнажая белые зубы, говорил: