Скуки ради - Текст произведения
– Вот и я тоже. Нижегородский я, Сергачского уезда... – заговорил Гомозов. – Вот и я тоже один, весь тут. А было у меня хозяйство, жена тоже была... дети – двое. Жена умерла в холеру, а дети просто так... А я того... замотался с горя. Да-а... Потом пробовал опять устроиться – ан нет, развинтилась машина, не работает. Ну и пошел... на сторону, стало быть, со своей дороги... вот и бьюсь третий год уж...
– Плохо, когда нет своего гнезда, – тихо сказала Арина.
– Еще бы!.. Ты вдовая, что ли?
– Девка...
– Где уж, чай! – откровенно усомнился Гомозов.
– Ей-богу, девка, – уверила его Арина.
– Что же замуж не вышла?
– Кто возьмет меня? Безо всего я... кому корысть... да и с лица некрасивая...
– Да-а... – задумчиво протянул Гомозов и, поглаживая бороду, стал пытливо смотреть на нее. Потом справился, сколько она получает жалованья.
– Два с полтиной...
– Так. Ну... значит, тридцать копеек тебе с меня? Вот что... ты приди-ка вечером за ними... часов этак в десять, а? Я тебе и отдам... чаю попьем, поговорим скуки ради... Оба мы одинокие... приходи!
– Приду, – просто сказала она и ушла.
Потом, придя к нему аккуратно в десять часов вечера, ушла от него уже на рассвете.
Гомозов больше не звал ее к себе и тридцати копеек ей не отдавал. Она сама явилась к нему, тупая и покорная, пришла и молча стала перед ним. Он, лежа на койке, посмотрел на нее я, подвинувшись к стене, сказал:
– Садись.
А когда она села, объявил ей:
– Ты вот что, – храни это в секрете. Чтобы никто ни-ни! А то мне будет нехорошо... я не молоденький, да и ты тоже... Понимаешь?
Она утвердительно кивнула головой.
Провожая ее, он дал ей свою одежду для починки и опять напомнил ей:
– Чтобы ни одна душа – ни-ни!
Так они и зажили, пряча от всех свою связь.
Арина прокрадывалась к нему по ночам чуть не ползком. Он принимал ее снисходительно, с видом властелина, и порой откровенно говорил ей:
– А и дурна же ты с лица!
Она молча улыбалась ему бледной, виноватой улыбкой и, уходя от него, почти всегда уносила с собой какую-нибудь работу, данную им.
Виделись они не часто. Но иногда Гомозов, встречая ее где-нибудь на станции, вполголоса говорил ей:
– Приходи сегодня...
И она покорно являлась к нему с таким серьезным выражением на своем рябом лице, как будто пришла затем, чтобы выполнить долг, важность которого стала понятна ей.
А когда шла домой, то на лице ее уже снова была обычная ему мертвая мина виновности и испуга.
Порой она, остановясь где-нибудь в уголке или за деревом, подолгу смотрела в степь. Там царила ночь, и от сурового молчания ее на сердце становилось жутко.
Однажды, проводив вечерний поезд, станционное начальство устроило чаепитие в саду перед окнами квартиры Матвея Егоровича, в густой тени тополей.
В жаркие дни они часто делали так, – это все-таки вносило некоторое разнообразие в монотонность их жизни.
Пили чай и молчали, исчерпав впечатления, данные поездом.
– А сегодня жарче вчерашнего, – сказал Матвей Егорович, одной рукой передавая пустой стакан жене, а другой отирая пот с лица.
Жена, принимая стакан, объявила:
– Это от скуки кажется, что жарче...
– Гм! Пожалуй... действительно... Вот карты хороши в этом случае... но – нас только трое...
Николай Петрович повел плечами и, прищурив глаза, отчетливо произнес:
– Карточная игра, по выражению Шопенгауэра, есть банкротство всякой мысли.
– Ловко! – умилился Матвей Егорович. – Как это? Банкротство мысли... да-а! А кто сказал?
– Шопенгауэр, немец, философ...
– Фи-илософ? Мм...