В людях - Глава 12
Случалось, что в это время приказчик заставлял меня что-либо делать, я отходил от старика, но он, оставаясь один на галерее, продолжал говорить в пустоту вокруг себя:
– О бескрылые души, о котята слепорожденные, – камо бегу от вас?
И потом, откинув голову, упираясь руками в колени, долго молчал, пристально и неподвижно глядя в зимнее, серое небо.
Он стал относиться ко мне более внимательно и ласково; заставая меня за книгой, гладил по плечу и говорил:
– Читай, малый, читай, годится! Умишко у тебя будто есть; жаль – старших не уважаешь, со всеми зуб за зуб, ты думаешь – это озорство куда тебя приведет? Это, малый, приведет тебя не куда иначе, как в арестантские роты. Книги – читай, однако помни – книга книгой, а своим мозгом двигай! Вон у хлыстов был наставник Данило, так он дошел до мысли, что-де ни старые, ни новые книги не нужны, собрал их в куль да – в воду! Да... Это, конечно, тоже – глупость! Вот и Алексаша, песья голова, мутит...
Он все чаще вспоминал про этого Алексашу и однажды, придя в лавку озабоченный, суровый, объявил приказчику:
– Александра Васильев здесь, в городе, вчера прибыл! Искал, искал его – не нашел. Скрывается! Посижу, поди-ка заглянет сюда...
Приказчик недружелюбно отозвался:
– Я ничего не знаю, никого!
Кивнув головою, старик сказал:
– Так и следует: для тебя – все люди покупатели да продавцы, а иных нет! Угости-ка чайком...
Когда я принес большой медный чайник кипятку, и лавке оказались гости: старичок Лукиян, весело улыбавшийся, а за дверью, в темном уголке, сидел новый человек, одетый в теплое пальто и высокие валяные сапоги, подпоясанный зеленым кушаком, в шапке, неловко надвинутой на брови. Лицо у него было неприметное, он казался тихим, скромным, был похож на приказчика, который только что потерял место и очень удручен этим.
Петр Васильев, не глядя в его сторону, что-то говорил, строго и веско, а он судорожным движением правой руки все сдвигал шапку: подымет руку, точно собираясь перекреститься, и толкнет шапку вверх, потом – еще и еще, а сдвинув ее почти до темени, снова туго и неловко натянет до бровей. Этот судорожный жест заставил меня вспомнить дурачка Игошу Смерть в Кармане.
– Плавают в мутной нашей речке разные налимы и все больше мутят воду-то, – говорил Петр Васильев.
Человек, похожий на приказчика, тихо и спокойно спросил:
– Это ты – про меня, что ли?
– Хоть бы и про тебя...
Тогда человек еще спросил, негромко, но очень задушевно:
– Ну, а про себя как ты скажешь, человек?
– Про себя я только богу скажу – это мое дело...
– Нет, человек, и мое тоже, – сказал новый торжественно и сильно. – Не отвращай лица твоего от правды, не ослепляй себя самонамеренно, это есть великий грех пред богом и людьми!
Мне нравилось, что он называет Петра Васильева человеком, и меня волновал его тихий, торжественный голос. Он говорил так, как хорошие попы читают "Господи, Владыко живота моего", и все наклонялся вперед, съезжая со стула, взмахивая рукою пред своим лицом...
– Не осуждай меня, я не грязнее тебя во грехе...
– Закипел самовар, зафыркал, – пренебрежительно выговорил старый начетчик, а тот продолжал, не останавливаясь на его словах:
– Только богу известно, кто боле мутит источники духа свята, может, это – ваш грех, книжные, бумажные люди, а я не книжный, не бумажный, я – простой, живой человек...
– Знаю я простоту твою, слыхал довольно!