В людях - Глава 13
Старик Гоголев, заикаясь от восторга, хвалит красоту женщины – точно дьячок акафист читает, она слушает, благосклонно улыбаясь, а когда он запутается в словах – она говорит о себе:
– А в девицах мы вовсе некрасивой были, это все от женской жизни прибавилось нам. К тридцати годам сделались мы такой примечательной, что даже дворяне интересовались, один уездный предводитель коляску с парой лошадей обещали...
Капендюхин, выпивший, встрепанный, смотрит на нее ненавидящим взглядом и грубо спрашивает:
– Это – за что же обещал?
– За любовь нашу, конешно, – объясняет гостья.
– Любовь, – бормочет Капендюхин, смущаясь, – какая там любовь?
– Вы, такой прекрасный молодец, очень хорошо знаете про любовь, – говорит женщина просто.
Мастерская трясется от хохота, а Ситанов ворчит Капендюхину:
– Дура, коли не хуже! Эдакую можно любить только от великой тоски, как всем известно...
Он бледнеет от вина, на висках у него жемчужинами выступил пот, умные глаза тревожно горят. А старик Гоголев, покачивая уродливым носом, отирает слезы с глаз пальцами и спрашивает:
– Деток у тебя сколько было?
– Дитя у нас было одно...
Над столом висит лампа, за углом печи – другая. Они дают мало света, в углах мастерской сошлись густые тени, откуда смотрят недописанные, обезглавленные фигуры. В плоских серых пятнах, на месте рук и голов, чудится жуткое, – больше, чем всегда, кажется, что тела святых таинственно исчезли из раскрашенных одежд, из этого подвала. Стеклянные шары подняты к самому потолку, висят там на крючках, в облаке дыма, и синевато поблескивают.
Жихарев беспокойно ходит вокруг стола, всех угощая, его лысый череп склоняется то к тому, то к другому, тонкие пальцы все время играют. Он похудел, хищный нос его стал острее; когда он стоит боком к огню, на щеку его ложится черная тень носа.
– Пейте, ешьте, друзья, – говорит он звонким тенором.
А женщина поет хозяйственно:
– Что вы, куманек, беспокоитесь? У всякого своя рука, свой аппетит; больше того, сколько хочется, – никто не может съесть!
– Отдыхай, народ! – возбужденно кричит Жихарев. – Друзья мои, все мы – рабы божьи, давайте споем "Хвалите имя"...
Песнопение не удается; все уже размякли, опьянев от еды и водки. В руках Капендюхина – двухрядная гармония, молодой Виктор Салаутин, черный и серьезный, точно вороненок, взял бубен, водит по тугой коже пальцем, кожа глухо гудит, задорно брякают бубенчики.
– Р-русскую! – командует Жихарев. – Кумушка, пожалуйте!
– Ах, – вздыхает женщина, вставая, – как вы беспокоитесь!
Выходит на свободное место и стоит на нем прочно, как часовня. На ней широкая коричневая юбка, желтая батистовая кофта и алый платок на голове.
Задорно вопит гармоника, звонят ее колокольчики, брякают бубенцы, кожа бубна издает звук тяжелый, глухо вздыхающий; это неприятно слышать: точно человек сошел с ума и, охая, рыдая, колотит лбом о стену.