Каждое утро, в шесть часов, я отправлялся на работы, на Ярмарку. Там меня встречали интересные люди: плотник Осип, седенький, похожий на Николая Угодника, ловкий работник и острослов; горбатый кровельщик Ефимушка; благочестивый каменщик Петр, задумчивый человек, тоже напоминавший святого; штукатур Григорий Шишлин, русобородый, голубоглазый красавец, снявший тихой добротой.
Я знал этих людей во второй период жизни у чертежника; каждое воскресенье они, бывало, являлись в кухню, степенные, важные, с приятною речью, с новыми для меня, вкусными словами. Все эти солидные мужики тогда казались мне насквозь хорошими; каждый был по-своему интересен, все выгодно отличались от злых, вороватых и пьяных мещан слободы Кунавина.
Больше всех мне нравился тогда штукатур Шишлин, я даже просился в артель к нему, но он, почесывая золотую бровь белым пальцем, мягко отказал мне:
– Рано для тебя, наша работа – нелегкая, погоди год-другой...
Потом, взметнув красивой головою, спросил:
– Али не ладно живется? Ну, ничего, потерпи, сожмись крепче в самом себе, тогда – стерпишь!
Не знаю, что дал мне этот добрый совет, но я благодарно запомнил его.
Они и теперь приходили к моему хозяину утром каждого воскресенья, рассаживались на скамьях вокруг кухонного стола и, ожидая хозяина, интересно беседовали. Хозяин шумно и весело здоровался с ними, пожимая крепкие руки, садился в передний угол. Появлялись счеты, пачка денег, мужики раскладывали по столу свои счета, измятые записные книжки, – начинался расчет за неделю.
Шутя и балагуря, хозяин старался обсчитать их, а они – его; иногда крепко ссорились, но чаще – дружно смеялись.
– Эх, милый человек, а и жуликом ты родился! – говорили мужики хозяину.
Он отвечал, сконфуженно посмеиваясь:
– Ну, и вы, звери-курицы, тоже довольно жуликоваты!
– Да ведь как иначе, друг? – сознавался Ефимушка, а серьезный Петр говорил:
– Тем и жив, что украдешь, а что выработаешь – богу да царю...
– Вот и мне охота объегорить вас! – смеялся хозяин.
Они добродушно поддерживали его:
– Поддедюлить, значит?
– Подкузьмить?
Григорий Шишлин, прижимая руками к груди пышную бороду, певуче просил:
– Братцы, а давайте просто дела делать, без обмана? Ведь ежели честно жить. – так ведь как хорошо, спокойно, а? Народ родной, а?
Голубые глаза его темнели, увлажнялись; был он в эти минуты удивительно хорош; всех как будто немножко смущала его просьба, все сконфуженно отворачивались от него.
– Мужик на много не омманет, – вздыхая, ворчал благообразный Осип, как бы жалея мужика.
Темный каменщик, согнув над столом сутулую спину, густо говорил:
– Грех – что болото: чем дале, тем вязче!
И в тон речам их хозяин бормочет:
– Я – что же? Откликаюсь, как аукнется...
Пофилософствовав, снова пытаются надуть друг друга, а рассчитавшись, нотные и усталые от напряжения, идут в трактир пить чай, пригласив с собою и хозяина.
На Ярмарке я должен был следить, чтобы эти люди не воровали гвоздей, кирпича, тесу; каждый из них, кроме работы у моего хозяина, имел свои подряды, и каждый старался стащить что-нибудь из-под носа у меня на свое дело.
Они встретили меня ласково, а Шишлин сказал:
– Помнишь, ты просился в артель ко мне? А теперь – эвон куда тебя вознесло, будешь надо мной начальником, а?
– Ну, ну, – балагурил Осип, – стереги да береги, бог тебе помоги!
Петр недружелюбно заметил:
– Нарядили молодого журавля управлять старыми мышами...