В людях - Глава 5
Ссорились часто, иногда до драки, но Смурого не били, – он обладал нечеловечьей силищей, а кроме этого, с ним часто и ласково беседовала жена капитана, высокая, дородная женщина с мужским лицом и гладко, как у мальчика, остриженными волосами.
Он жестоко пил водку, но никогда не пьянел. Начинал пить с утра, выпивая бутылку в четыре приема, и вплоть до вечера сосал пиво. Лицо у него постепенно бурело, темные глаза изумленно расширялись.
Бывало, вечером, сядет он на отводе, огромный, белый, и часами сидит молча, хмуро глядя в текучую даль. В этот час все особенно боялись его, а я – жалел.
Выходил из кухни Яков Иваныч, потный, раскаленный, стоял, почесывая голый череп, и, махнув рукою, скрывался или говорил издали:
– Стерлядь уснула...
– Ну, в солянку...
– А если уху закажут или паровую?
– Готовь. Сожрут.
Иногда я решался подойти к нему, он тяжело передвигал глаза на меня.
– Что?
– Ничего.
– Добре...
Я все-таки спросил его в один из таких часов:
– Зачем вы пугаете всех, ведь вы – добрый?
Против ожидания, он не рассердился:
– Это я только к тебе добрый.
Но тотчас же добавил, простодушно и задумчиво:
– А пожалуй, верно, я ко всем добрый! Только не показываю этого, нельзя это показывать людям, а то они замордуют. На доброго всякий лезет, как бы на кочку в болоте... И затопчут. Иди, принеси пива...
Выпив бутылку, стакан за стаканом, он обсосал усы и сказал:
– Будь ты, птица, побольше, то я бы многому тебя научил. Мне есть что сказать человеку, я не дурак... Ты читай книги, в них должно быть все, что надо. Это не пустяки, книги! Хочешь нива?
– Я не люблю.
– Добре. И не пей. Пьянство – это горе. Водка – чертово дело. Будь я богатый, погнал бы я тебя учиться. Неученый человек – бык, его хоть в ярмо, хоть на мясо, а он только хвостом мотае...
Капитанша дала ему том Гоголя, я прочитал "Страшную месть", мне это очень понравилось, но Смурый сердито крикнул :
– Ерунда, сказка! Я знаю – есть другие книги...
Отнял у меня книгу, принес от капитанши другую и угрюмо приказал:
– Читай Тараса... как его? Найди. Она говорит – хорошо... Кому – хорошо? Ей хорошо, а мне, може, и нехорошо? Волосы остригла себе, на! А что ж уши не остригла?
Когда Тарас вызвал Остапа драться, повар густо засмеялся:
– Это – так! А что ж? Ты – учен, а я – силен! Что печатают! Верблюды...
Он слушал внимательно, но часто ворчал:
– А, ерунда! Нельзя же человека разрубить с плеча до сиденья, нельзя! И на пику нельзя поднять – переломится пика! Я ж сам солдат...
Измена Андрия вызвала у него отвращение.
– Подлое чадо, а? Из-за бабы! Тьфу...
Но когда Тарас пристрелил сына, повар, спустив ноги с койки, уперся в нее руками, согнулся и заплакал, – медленно потекли по щекам слезы, капая на палубу; он сопел и бормотал:
– А, боже мой... боже мой...
И вдруг заорал на меня:
– Да читай же, чертова кость!
Он снова заплакал и – еще сильнее и горше, когда Остап перед смертью крикнул: "Батько! Слышишь ли ты?"
– Все погибло, – всхлипывал Смурый, – все, а! Уже – конец? Эх, проклятое дело! А были люди, Тарас этот – а? Да-а, это – люди...
Взял у меня из рук книгу и внимательно рассмотрел ее, окапав переплет слезами.
– Хорошая книга! Просто – праздник!
Потом мы читали "Ивангоэ", – Смурому очень понравился Ричард Плантагенет.
– Это настоящий король! – внушительно говорил он; мне книга показалась скучной.