Когда выпал снег, дед снова отвел меня к сестре бабушки.
– Это не худо для тебя, не худо, – говорил он мне.
Мне казалось, что за лето я прожил страшно много, постарел и поумнел, а у хозяев в это время скука стала гуще. Все так же часто они хворают, расстраивая себе желудки обильной едой, так же подробно рассказывают друг другу о ходе болезней, старуха так же страшно и злобно молится богу. Молодая хозяйка после родов похудела, умалилась в пространстве, но двигается столь же важно и медленно, как беременная. Когда она шьет детям белье, то тихонько поет всегда одну песню:
Спиря, Спиря, Спиридон, –
Спиря, братик мой родной;
Сама сяду в саночки,
Спирю – на запяточки...
Если войти в комнату, она тотчас перестает петь и сердито кричит:
– Чего тебе?
Я уверен, что она не знала ни одной песни, кроме этой.
Вечером хозяева зовут меня в комнату и приказывают:
– Ну-ко, расскажи, как ты жил на пароходе!
Я сажусь на стул около двери уборной и говорю; мне приятно вспоминать о другой жизни в этой, куда меня сунули против моей воли. Я увлекаюсь, забываю о слушателях, но – ненадолго; женщины никогда не ездили на пароходе и спрашивают меня:
– А все-таки, поди-ка, боязно?
Я не понимаю – чего бояться?
– А вдруг он свернет на глубокое место да и потонет!
Хозяин хохочет, а я – хотя и знаю, что пароходы не тонут на глубоких местах, – не могу убедить в этом женщин. Старуха уверена, что пароход не плавает по воде, а идет, упираясь колесами в дно реки, как телега по земле.
– Коли он железный, как же он плывет? Небось, топор не плавает...
– А ковш ведь не тонет в воде?
– Сравнил! Ковш – маленький, пустой...
Когда я говорю о Смуром и его книгах, они смотрят на меня подозрительно; старуха говорит, что книги сочиняют дураки и еретики.
– А Псалтырь? А царь Давид?
– Псалтырь – священное писание, да и то царь Давид прощенья просил у бога за Псалтырь.
– Где это сказано?
– На ладони у меня, – я те вот хвачу по затылку, и узнаешь – где!
Она все знает, обо всем говорит уверенно и всегда – дико.
– На Печорке татарин помер, так душа у него горлом излилась, черная, как деготь!
– Душа – дух, – говорю я, но она презрительно кричит:
– У татарина-то? Дурак!
Молодая хозяйка тоже боится книг.
– Это очень вредно книжки читать, а особливо – в молодых летах, – говорит она. – У нас на Гребешке одна девица хорошего семейства читала-читала, да – в дьякона и влюбилась. Так дьяконова жена так срамила ее – ужас даже! На улице, при людях...
Иногда я употреблял слова из книг Смурого; в одной из них, без начала и конца, было сказано: "Собственно говоря, никто не изобрел пороха; как все, – он явился в конце длинного ряда мелких наблюдений и открытий".
Не знаю почему, но мне очень запомнилась эта фраза, особенно же полюбилось сочетание двух слов: "собственно говоря". Эти слова казались мне убедительными, я чувствовал в них силу, – много они принесли горя мне, смешного горя. Есть такое.
Однажды, на предложение хозяев рассказать им еще что-нибудь о пароходе, я ответил:
– Мне уж нечего рассказывать, собственно говоря...
Это их изумило, они закаркали:
– Как? Как ты сказал?
И все четверо начали дружно хохотать, повторяя:
– Собственно говоря, а – ба-атюшки!
Даже хозяин сказал мне:
– Плохо ты выдумал, чудак!
С той поры они долго звали меня:
– Эй, собственно говоря! Иди-ка, подотри пол за ребенком, собственно говоря...
Это бестолковое издевательство не обижало, но очень удивляло меня.