На переломе (Кадеты) - Глава 5
– Конечно, правда... А то вот еще, – вспоминает новичок, делаясь смелее, – Занковский вчера мне руку вывернул и очень больно по спине ударил...
– Вот скотина-то! – негодовал отчаянный. – А ты знаешь что? Если тебя кто-нибудь тронет, ты мне скажи... Я уж за тебя заступлюсь. Слышишь?
– Я скажу. Спасибо тебе.
– И знаешь, что еще? Давай с тобой будем дружиться... Ты мне очень понравился с первого раза.
– Давай. Конечно, давай, – радостно соглашался новичок.
– Дружиться и делиться? Ладно?
– Да, да, – ликовал новичок. – Вот-то будет хорошо!
Новые друзья протягивали друг другу руки, и ближайший свидетель, которому вкратце объясняли дело, разнимал их, освящая этой формальностью обоюдный договор.
Но заключенная дружба вовсе не требовала, чтобы старичок, получив где-нибудь кусок пирога или десяток слив, тотчас же принес молодому другу половину, – молодой друг из этой добычи не получал ни крошечки. Зато если младший дольщик приносил из дому кулечек с провизией, то по крайней мере семь восьмых его содержимого отбиралось старшим дольщиком, глядевшим на них как на своего рода постоянный доход. Конечно, эти самые гостинцы мог "вытрясти из новичка" и первый встречный второклассник, но, как уже сказано было выше, авторитет физической силы стоял в гимназии настолько высоко, что ему подчинялись не только за страх, но и за совесть.
Этот всеобщий культ кулака очень ярко разделил всю гимназическую среду на угнетателей и угнетаемых, что особенно было заметно в младшем возрасте, где традиции нерушимо передавались из поколения в поколение. Но как между угнетателями, так и между угнетаемыми замечались более тонкие и сложные категории.
Над слабейшим можно было не только "форсить", но можно было и "забываться", и Буланин весьма скоро уразумел разницу между этими двумя действиями.
"Форсила" редко бил новичка по злобе или ради вымогательства и еще реже отнимал у него что-нибудь, но трепет и замешательство малыша доставляли ему лишний раз сладкое сознание своего могущества.
– Эй, молодой человек, псст!.. Молодой человек, пожалуйте сюда! – окликает форсила новичка, который в длинный осенний вечер бесцельно бродит по зале и с тоской заглядывает через запотевшие окна в холодную непроницаемую тьму.
Новичок вздрагивает, оборачивается, неуверенно подходит к рослому второкласснику и останавливается молча в двух шагах от него.
– Хочешь орешков, малыш? – спрашивает форсила.
Новичок молчит. Он предчувствует, что орехи, предложенные ему так внезапно, неудобоваримы.
– Ну, чего рот разинул? Корова влетит. Хочешь орехов, я тебя спрашиваю?
– Я... не знаю... – бормочет, заикаясь, новичок.
– Не знаешь, так надо попробовать... Держи пошире карман: раз – орех! два – орех! Три, четыре...
Форсила методически щелкает малыша в лоб, пока у того на глазах не выступят слезы.
– Довольно? Накушался? Ну, а теперь для пищеварения не хочешь ли на скрипке поиграть?
И на этот раз, не дожидаясь согласия малыша, он берет в руку последние суставы его пальцев и, поочередно нажимая на них, заставляет импровизированную скрипку гримасничать и взвизгивать от боли.
– Хорошая скрипка, – говорит он, оставив, наконец, в покое руку новичка. – Ты ее береги, братец: это скрипка дорогая...
Но форсила все это проделывает "не изо всех сил" и не со зла, потому что сейчас же он совсем добродушным тоном спрашивает:
– Послушай-ка, малыш, а ты знаешь какие-нибудь истории?