На скотном дворе она очутилась потому, что была под сомнением, не сделалась ли она вроде сумасшедшей? Таких скотам уподоблявшихся на скотном и испытывали, потому что скотники были народ пожилой и степенный, и считалось, что они могли "наблюдать" психозы.
Пестрядинная старуха, у которой спозналась Любовь Онисимовна, была очень добрая, а звали ее Дросида.
– Она, как убралася перед вечером, – продолжала няня, – сама мне постельку из свежей овсяной соломки сделала. Так распушила мягко, как пуховичок, и говорит: "Я тебе, девушка, все открою. Будь что будет, если ты меня выскажешь, а я тоже такая, как и ты, и не весь свой век эту пестрядь носила, а тоже другую жизнь видела, но только не дай бог о том вспомнить, а тебе скажу: не сокрушайся, что в ссыл на скотный двор попала, – на ссылу лучше, но только вот этого ужасного плакона берегись..."
И вынимает из-за шейного платка беленький стеклянный пузырек и показывает.
Я спрашиваю:
"Что это?"
А она отвечает:
"Это и есть ужасный плакон, а в нем яд для забвения".
Я говорю:
"Дай мне забвенного яду: я все забыть хочу".
Она говорит:
"Не пей – это водка. Я с собой не совладала раз, выпила... добрые люди мне дали... Теперь и не могу – надо мне это, а ты не пей пока можно, а меня не суди, что я пососу, – очень больно мне. А тебе еще есть в свете утешение: его господь уж от тиранства избавил!.."
Я так и вскрикнула: "умер!" да за волосы себя схватила, а вижу не мои волосы, – белые... Что это!
А она мне говорит:
"Не пужайся, не пужайся, твоя голова еще там побелела, как тебя из косы выпутали, а он жив и ото всего тиранства спасен: граф ему такую милость сделал, какой никому и не было – я тебе, как ночь придет, все расскажу, а теперь еще пососу... Отсосаться надо... жжет сердце".
И все сосала, все сосала, и заснула.
Ночью, как все заснули, тетушка Дросида опять тихонечко встала, без огня подошла к окошечку и, вижу, опять стоя пососала из плакончика и опять его спрятала, а меня тихо спрашивает:
"Спит горе или не спит?"
Я отвечаю:
"Горе не спит".
Она подошла ко мне к постели и рассказала, что граф Аркадия после наказания к себе призывал и сказал:
"Ты должен был все пройти, что тебе от меня сказано, но как ты был мой фаворит, то теперь будет тебе от меня милость: я тебя пошлю завтра без зачета в солдаты сдать, но за то, что ты брата моего, графа и дворянина, с пистолетами его не побоялся, я тебе путь чести открою, – я не хочу, чтобы ты был ниже того, как сам себя с благородным духом поставил. Я письмо пошлю, чтобы тебя сейчас прямо на войну послали, и ты не будешь служить в простых во солдатах, а будешь в полковых сержантах и покажи свою храбрость. Тогда над тобой не моя воля, а царская".
"Ему, – говорила пестрядинная старушка, – теперь легче и бояться больше нечего: над ним одна уже власть, – что пасть в сражении, а не господское тиранстве".
Я так и верила, и три года все каждую ночь во сне одно видела, как Аркадий Ильич сражается.