О погоде - 1. Крещенские морозы

"Государь мой! куда вы бежите?"

– В канцелярию; что за вопрос?

Я не знаю вас! – "Трите же, трите

Поскорей, бога ради, ваш нос!

Побелел!" – А! весьма благодарен! –

"Ну, а мой-то?" – Да ваш лучезарен! –

"То-то! принял я меры..." – Чего-с? –

"Ничего. Пейте водку в морозы –

Сбережете наверно ваш нос,

На щеках же появятся розы!"

Усмехнувшись, они разошлись,

И за каждым извозчик помчался.

Бедный Ванька! надеждой не льстись,

Чтоб сегодня седок отыскался:

Двадцать градусов, ветер притом –

Бескаретные ходят пешком.

Разыгралися силы господни!

На пространстве пяти саженей

Насчитаешь наверно до сотни

Отмороженных щек и ушей.

Двадцать градусов! щеки и уши, –

Не беда, – как-нибудь ототрем!

Целиком христианские души

Часто гибнут теперь; подождем –

Часовой ли замерзнет, бедняга,

Или Ванька, уснувший в санях,

Все прочтем, коли стерпит бумага,

Завтра утром в газетных листах.

Ежедневно газетная проза

Обличает проделки мороза;

Кучера его громко клянут,

У подъездов господ поджидая,

Бедняки ему песню поют,

Зубом на зуб едва попадая:

"Уходи из подвалов сырых,

Полутемных, зловонных, дымящихся,

Уходи от голодных, больных,

Озабоченных, вечно трудящихся,

Уходи, уходи, уходи!

Петербургскую голь пощади!"

Но мороз не щадит, – прибавляется.

Приуныла столица; один

Самоед на Неве удивляется:

От каких чрезвычайных причин

На оленях никто не катается?

Там, где строй заготовленных льдин

Возвышается синею клеткою,

Ходит он со своей самоедкою,

Песни родины дальней поет,

Седока-благодетеля ждет...

Самоедские нервы и кости

Стерпят всякую стужу, но вам,

Голосистые южные гости,

Хорошо ли у нас по зимам?

Вспомним – Бозио. Чванный Петрополь

Не жалел ничего для нее.

Но напрасно ты кутала в соболь

Соловьиное горло свое,

Дочь Италии! С русским морозом

Трудно ладить полуденным розам.

Перед силой его роковой

Ты поникла челом идеальным,

И лежишь ты в отчизне чужой

На кладбище пустом и печальном.

Позабыл тебя чуждый народ

В тот же день, как земле тебя сдали,

И давно там другая поет,

Где цветами тебя осыпали.

Там светло, там гудет контрабас,

Там по-прежнему громки литавры.

Да! на севере грустном у нас

Трудны деньги и дороги лавры!

Всевозможные тифы, горячки,

Воспаленья – идут чередом,

Мрут как мухи извозчики, прачки,

Мерзнут дети на ложе своем.

Ни в одной петербургской больнице

Нет кровати за сотню рублей.

Появился убийца в столице,

Бич довольных и сытых людей.

С бедняками, с сословием грубым,

Не имеет он дела! Тайком

Ходит он по гостиным, по клубам

С смертоносным своим кистенем.

"Побранился с супругой своею

После ужина Нестор Фомич,

Ухватил за короткую шею

И прихлопнул его паралич!

Генерал Федор Карлыч фон Штубе,

Десятипудовой генерал,

Скушал четверть телятины в клубе,

Крикнул "пас!“ – и со стула не встал!"

Таковы-то теперь разговоры,

Что ни день, то плачевная весть.

В клубах мрак и унынье; обжоры

Поклялися не пить и не есть.

Мучим голодом, страхом томимый,

Сановит и солиден на вид,

В сильный ветер, в мороз нестерпимый,

Кто по Невскому быстро бежит?

И кого он на Невском встречает?

И о чем начался разговор?

В эту пору никто не гуляет,

Кроме мнительных, тучных обжор.

Говоря меж собой про удары,

Повторяя обеты не есть,

Ходят эти угрюмые пары,

До обеда не смея присесть,

А потом наедаются вдвое,

И наутро разносится слух,

Слух ужасный – о новом герое,

Испустившем нечаянно дух!

Никакие известья из Вильно,

Никакие статьи из Москвы

Нас теперь не волнуют так сильно,